Совсем недавно Пушкин опять побывал в Петербургском университете на лекции своего приятеля, профессора словесности Плетнева. Александр Сергеевич, стараясь не обратить на себя внимания, занял место в аудитории на задней скамье. Тщетно! К этой скамье сейчас же обратились все взоры. Когда же профессор Плетнев, говоря о будущем русской литературы, упомянул имя Пушкина, возбуждение стало всеобщим. Александр Сергеевич счел за благо удалиться из аудитории вовремя – иначе сотряслись бы, пожалуй, от приветствий старые своды университета.

Вслед Пушкину неслись приветствия прохожих на улицах, и после такой встречи полнились счастьем глаза неведомых людей. Выражая любовь свою к Пушкину, они не спрашивали разрешения начальства. Это было совсем необычно в империи Николая Павловича. Это было и опасно: ни гласная, ни тайная полиция, ни соглядатаи-добровольцы не могли бы счесть пламенных приверженцев поэта.

Кто же, как не они, эти неведомые почитатели, шли в книжную лавку Глазунова, чтобы добыть «Онегина»?

Слухами о каких-то тревожных происшествиях в семействе Пушкина давно жил Петербург. Эти слухи просачивались от ближних и дальних знакомцев Пушкина, от журнальной братии, они, можно сказать, носились в воздухе. В этих слухах многое было непонятно; правду было невозможно отличить от вымысла, вольного, невольного или просто досужего. Но одно было ясно самым непосвященным: кто-то угрожал благополучию и даже жизни поэта. Разве чуть-чуть не дошло дело до кровавой дуэли?

И вот он, томик «Онегина», в твоих руках!

А зловещие слухи о бедах, угрожающих поэту, носятся в воздухе.

В Петербурге кое-как ютилась у родственников Анна Николаевна Вульф. Жить бы ей в родном Тригорском, под крылом попечительной матери, Прасковьи Александровны Осиповой, но давно разладились отношения матери с дочерью от первого мужа. Вот и живет Анна Николаевна неведомо зачем в невской столице.

Было время, околдовал ее одинокое сердце михайловский узник Пушкин. Давно похоронила свои девичьи надежды Аннет, а единственное, на всю жизнь ниспосланное ей богом, чувство никуда не уходит…

Уже пришли к Анне Николаевне те годы, когда девиц, неустроившихся в замужестве, начинают сочувственно звать христовыми невестами. Вместо былого румянца желтизна проступает на осунувшемся лице, и желчью полнятся мысли. Незабываемое прошлое снедает душу.

Да полно, были ли когда-то в Тригорском короткие дни счастья Аннет Вульф, такие короткие и мучительные, что впору ей спросить у себя: не приснился ли ей мимолетный сон?

Вниманием Пушкина быстро завладела младшая сестра Аннет – Зизи, всеобщая счастливая любимица. В «Онегине» появились посвященные ей строки:

Анна Николаевна слушала эти строки, пытаясь улыбаться!..

Потом Пушкин вырвался из Михайловского заточения. Потом женился. Зизи тоже вышла замуж, стала Евпраксией Николаевной, баронессой Вревской, и поселилась с мужем в недальнем от Тригорского Голубове.

В жизни Аннет, кроме встречи с Пушкиным, так и не было ничего.

Глубоко спрятав тайну уязвленного сердца, она жила в отдалении от поэта и ловила каждую весть о нем. Это она писала Наталье Николаевне после замужества Зизи:

«Как вздумалось вам ревновать мою сестру, дорогой друг мой? Если бы ваш муж и действительно любил сестру, как вам угодно непременно думать, настоящая минута не смывает ли все прошлое, которое теперь становится тенью, вызываемой одним воображением, и оставляет после себя менее следов, чем сон. Но вы – вы владеете действительностью и все будущее перед вами…»

Как гордилась тогда своим великодушием Аннет! Она, отвергнутая поэтом, вступилась за него и за Зизи. Но о себе никогда не произнесет ни слова.

В Тригорском после отъезда Пушкина все было полно для нее воспоминаний. К ним прибавились недоразумения с матерью. Прасковья Александровна, должно быть, не могла понять душевного состояния дочери. Аннет становилось так страшно, когда осенние дожди оплакивали вместе с ней ее судьбу, оплакивали долго, непрерывно, днем и ночью. Зимой, когда метель наметала высокие сугробы за окном, казалось, что ветер поет ей надгробную песнь. Приходила весна… Но лучше бы и никогда ее не было! Каждая вечерняя заря, каждое деревцо, зазеленевшее в парке, – все напоминало о невозвратном.

Анна Николаевна собралась погостить к родственникам в Петербург. Пребывание в столице затянулось. Мать и вовсе не звала ее домой. Аннет мирилась со всем. Она могла хоть издали жить жизнью Пушкиных. О них писала она в Тригорское и Голубово:

«Я меньше слышу о Пушкине, чем в Тригорском. О жене его говорят гораздо больше, чем о нем. Время от времени кто-нибудь кричит о ее красоте…» И тут же о пушкинском журнале: «Как вы нашли «Современник»? – так мало можно читать Пушкина, что это издевка».

А побывав у Пушкиных, сообщит между прочим:

«Дети так меня полюбили и зацеловали, что я не знаю, как от них избавиться».

Увы, и дети не радуют обездоленное сердце!

Аннет пишет родным часто и усердно, может быть даже не отдавая себе отчета в том, что в каждом письме кровоточит ее собственная незаживающая рана. И вот удел, который готовит ей судьба. Внимание потомков привлечет не горькая повесть ее безрадостной жизни, не безнадежная ее любовь. Люди будут читать и перечитывать лишь то, что сказано ею о Пушкине, пусть мимолетно или пристрастно будет это слово.

Горькой обидой полно недавнее письмо, отправленное в Голубово, к Зизи:

«Пушкина я не видела, потому что они переехали на новую квартиру, и я никак не могу узнать, где они теперь живут».

Но Аннет не теряет надежды: как только она узнает адрес, она напишет, чтобы поэт к ней пришел. И добавила: «Я думаю, что его жена не будет уязвлена».

Она еще пытается свести счеты с Натали! Хотя, по правде сказать, Наталья Николаевна никогда не замечала эту девицу, бывшую когда-то предметом быстротечного увлечения Пушкина. Кажется, Аннет была единственной женщиной, к которой Наталья Николаевна никогда не ревновала…

Но между привычных жалоб и мелких уколов в письме на этот раз содержалось сообщение чрезвычайное:

«Про свадьбу Екатерины Гончаровой так много разного рассказывают, что я думаю, это лучше рассказать при свидании. Говорят, что Пушкин получил по почте диплом…»

Анна Николаевна изложила содержание гнусной анонимки довольно точно. Знала она об этом не от Пушкина, конечно. Значит, распространили шутники свое произведение так усердно, что гуляло оно по всему городу. Изложив суть «диплома», Аннет продолжала: «вследствие этого устроилась свадьба Гончаровой». Таков был ходячий слух. Но сама Анна Николаевна знала больше: «Другие версии я храню, чтобы иметь кое-что рассказать, когда мы увидимся. На этот раз не пеняйте на мой лаконизм…»

Письмо пришло в Голубово в самом конце декабря. Прочитала его Евпраксия Николаевна и тотчас собралась в Тригорское. Перечитала письмо вместе с матерью. Тревога за Пушкина стала еще больше.

– Не разгадать нам здесь загадки, маменька, которые задает Аннет, – твердо сказала Зизи.

– Спаси, господи, и помилуй! – откликнулась Прасковья Александровна. – Совсем неладно, видать, у Пушкина. И Анна хороша! Как до главного дошла, так словно воды в рот набрала. Тоже, значит, недаром… Ох, недаром!

– Вам, маменька, непременно надо послать меня в Петербург, – объявила Евпраксия Николаевна.

– Это еще зачем?

– А хотя бы затем, что Аннет давно просила за ней приехать. Вы теперь на ее просьбу согласны и приказываете мне собираться в путь. Против вашего приказания и мой благоверный слова не скажет. А я до всего дознаюсь. Иначе мы с вами все равно не будем за Пушкина спокойны.

– Да куда же ты на праздниках из дому поскачешь? – это было теперь единственное возражение Прасковьи Александровны.