– Горячие воды, и те не помогли нисколько; как приехал, так нигде и не бывал…

Сам Глинка, проведав о подобных визитациях, никогда не спускался сверху в родительские апартаменты. Но гостьи понапористее, в ожидании выхода жениха, даже обедать оставались и после того чай пили, но так и отъезжали во-свояси не солоно хлебавши, а отъехав, утешались новою мыслью: «Уж и в самом деле, не порченый ли женишок? Тьфу…»

Многие оставили всякую надежду на новоспасского жениха, зато другие крепко держали на примете новоспасскую невесту. Невест повсюду – пруд-пруди, а Пелагея Ивановна – особая статья. Кому посчастливится, отвалит за нею приданого новоспасский фармазон! Если же приданое с умом взять, так и чорт с ним, с фармазоном!

Но и Пелагея Ивановна в руки тоже не давалась. Должно быть, ждала, что скажут музы, когда вернутся на свой остров.

А на острове наметало сугроб на сугроб. Не то что музам туда податься – зайцу, и тому не выбраться на заветный брег.

– Плохо дело, Поля, – сочувственно кивал на островок Мишель, – если совсем сбегут твои музы, как тогда жить будем?

– Какой ты смешной, Мишель! – отвечала Поля. – Они весны ждут!..

Зима стояла снежная и вьюжная. Метели ходили по Десне взад-вперед. А дойдя до Острова муз, разбивались о берег сыпучими волнами. Мороз сплеча ковал эти волны на тугое серебро и выводил на острове затейные терема. В закатный час на их кровлях горели огни.

Но музы не возвращались.

Глинка любил сидеть в Полиной светелке, глядя, как быстро гаснет на острове день.

Устроившись подле окна, Глинка оборачивался к сестре и говорил:

– А вдруг улетят твои музы в другие места?

– Что ты! – отвечала Поля. – Кто же забывает свой дом!..

Брат с сестрой сумерничали, не зажигая свечей. Ничто не согревало сердца Глинки так, как тихое сестрино очарование. Он слушает ее рассказы о вещих снах, а ведь известно, что зряшные сны в девичьих светелках не снятся. То привидится Поле медведь о трех ногах, а следит четырьмя, – к чему бы это? То придет Поля к ручью, а ручей без начала и без конца, без берегов…

– Почему же ручей, если берегов нет? – любопытствует брат, улыбаясь.

– Если бы были берега, я бы и спрашивать тебя не стала. Понимаешь, именно без берегов, а все-таки ручей!

– Гм… – задумывается Глинка. – Стало быть, ты уверена, что ручей был без берегов? Ну изволь, слушай!..

И все выходит так просто, что Поле только остается ждать, когда ручей обзаведется берегом, а на берег прискачет рыцарь с опущенным забралом и протянет Поле руку в железной перчатке.

– Ну, ну? – волнуется Поля.

– А ты возьмешь да проснешься, – спокойно заключает Мишель.

Но Поля ни за что не хочет расстаться с рыцарем на самом интересном месте.

– А если не проснусь? – допытывается она. – Мишель, голубчик, а если я все-таки не проснусь, что тогда?

– Непременно проснешься, – брат смотрит на сестру с лукавой усмешкой, – а если не проснешься, так кто-нибудь разбудит!..

Михаил Глинка и сам не ожидал, каким докой окажется он насчет вещих снов.

В соседнее село Руссково вернулся после долгой отлучки молодой сосед. Правда, о нем еще раньше ходили по уезду незавидные слухи, но теперь было похоже на то, что Яков Михайлович Соболевский решился опровергнуть все напраслины. Он привез с собой благоприобретенного имущества на нескольких возах – сумел, значит, разжиться человек. Но когда кладь перенесли в полуразрушившийся барский дом, что же оказалось? Книги, побожиться, одни книги!

После такого сраму уже никто в Ельне не стал держать новоприбывшего за стоящего дворянина. Всегда были в Русскове безголовые господа, пусть и этот свои книги на спокое гложет. А Яков Михайлович и не беспокоился, даже почти ни к кому из соседей с визитом не поехал. Только у Глинок как-то сразу пришелся к дому. Наскочил книжник из Русскова на книжника в Новоспасском и стал возить туда старину и новизну. Явясь, он выкладывал на стол пожелтевшие журналы, которыми досаждал пышной Екатерине просветитель Николай Новиков, предлагал модных немецких философов и переводы из Вальтер-Скотта. Словом, Михаилу Ивановичу с Яковом Михайловичем было о чем поговорить.

Поля ни в спорах, ни в разговорах не участвовала. Но получилось так, что, заменяя Евгению Андреевну, молодая новоспасская хозяйка все чаще присутствовала при этих встречах. Во-первых, Поля усердно разливала чай, а во-вторых… Но кто объяснит, как завязываются за чайным столом невидимые нити, когда отпит последний стакан и молодость обращается от чая к мечтаниям, а на помощь холодной прозе слетает волшебный стих!

Читая стихи, Яков Михайлович изредка взглядывал на Полю. Вот, собственно, и все, что можно отнести на счет молодого человека. Впрочем, если в столовую забегали, вечно куда-то торопясь, Наташа или Лиза, гость, не прерывая чтения, точно так же поднимал и на них свои близорукие глаза. Сама гувернантка госпожа Гемпель ничего не могла поставить на вид этому молодому человеку. Замечания по заслугам получали девочки, врывавшиеся в столовую, Мишель наводил порядок, слушал стихи, которые с чувством читал Яков Михайлович, и размышлял.

Молодой человек совсем не походил на рыцаря с опущенным забралом и никому не протягивал руки в железной перчатке. Но, видно, никому не снится зря ручей без берегов. Поля удивительно хорошела, а книжник из Русскова вдруг презрел философов и окончательно предался поэтам.

– Что за чудеса! – удивлялся Глинка и не заметил, как чудо случилось с ним самим.

Весна прокладывала первую талую тропку на Десне. Все дольше трудился без свечей Михаил Глинка. К нему перевезли из Шмакова ворохи пожелтевших нот – все, что скопилось годами и теперь лежало без употребления.

Тетушка Елизавета Петровна с особенной охотой сбыла эту ветошь Мишелю и, желая доставить ему еще больше удовольствия, строго наказала музыкантам: без особого приказа из Новоспасского не выезжать.

Глинка разучил с оркестром симфонию Гайдна, потом раскопал увертюру к опере Бетховена «Фиделио» и, разыграв ее, снова рылся в грудах запыленных тетрадей.

Кажется, уже все было исчерпано, срепетовано, разыграно и повторено, когда ему попалась увертюра Людвига Маурера. Не ахти что сочинял московский музыкант Людвиг Маурер, но шутка сказать: неигранная пьеса!

Сыгровку можно было начать немедленно, но когда Глинка разобрал ноты, среди них не оказалось альтовой партии. Призванный к допросу скрипач Илья отозвался полным неведением. Посланный в Шмаково гонец привез от дядюшки Афанасия Андреевича ответ.

«Если подлец Илья не знает, – писал Афанасий Андреевич, – кому же тогда знать, не предвижу…»

Впрочем, в следующей строке дядюшка изъяснял, что Маурерову увертюру завез, надо полагать, Иван Андреевич, а так как на лето он обещал быть непременно, то и можно будет взять у него верную справку.

Глинка прочитал записку и прекратил дальнейшие поиски.

– Илья, – грустно сказал Глинка первому скрипачу, – распусти музыкантов, сыгровки не будет…

Потом он запер в своей комнате двери, постоял в размышлении у птичьих клеток и, как всегда, вернулся к занятиям.

Но какое же с ним случилось чудо?.. К замочной скважине заветной двери по очереди приникали Людмила и Машенька и даже Лиза, но никто не увидел никаких чудес.

Скважину наглухо загораживало кресло, повернутое спинкой к двери. Но и это было сделано вовсе не нарочно. Все кресла и стулья, находившиеся в детской, были точно так же сдвинуты с обычных мест и на каждом лежало по нотному листку. Только на столе лежала чистая бумага, тоже разлинованная для нот, однако хозяин детской ничего на ней не писал. Он медленно ходил от стула к стулу, приглядываясь к каждому нотному листу, потом, дойдя до рояля, начинал такой же обход в обратном направлении.

К обеду Глинка не вышел. Вечер застал его за тем же занятием. Впрочем, теперь между хождениями от стульев к креслам он и сам что-то писал на том чистом листе, который попрежнему лежал на столе.