Но «Арфу», сочиненную Глинкой для Вильфрида, в музицирующих домах кое-где действительно пели.

Когда же в канцелярию путей сообщения заглядывал блестящий адъютант самого главноуправляющего герцога Вюртембергского, он все чаще задерживался в комнате помощника секретаря. На столе у Глинки были разложены объемистые папки дел, срочные рапорты с шоссейных дистанций, но вовсе не они интересовали штабс-капитана гвардии Бестужева.

– Как здравствует черноокая красавица? – спрашивает он.

Помощник секретаря приходит в смущение.

– Неужто тоже разуверение? – говорит, улыбаясь одними глазами, Бестужев.

– Не совсем так… – возражает Глинка. – Принявшись за дело, я не легко поддаюсь отчаянию…

– Поверьте мне, что и Евгений, – Бестужев имел в виду своего знакомца Евгения Баратынского, – если бы Евгений писал свою элегию сейчас, мысль его могла бы быть яснее и определительнее.

– Какая мысль?

– Та, что не должно отчаиваться и звать к усыплению.

– Однако, – Глинка посмотрел на Бестужева, как бы проверяя свои мысли, – не случайно же стихи Баратынского перепечатаны в журналах и столь многим пришлись по душе.

– Уж слишком пуста наша жизнь, – Бестужев стал серьезен. – Было время, наши отцы любезничали по-французски, а мы, залетев в тридевятую даль, философствуем по-немецки. Когда же будем мыслить и действовать как надлежит нам, русским?

– А каково же, по-вашему, направление этих действий?

– Самоусовершенствование и познание духа народного!..

Бестужев взглянул на часы.

– Простите, – быстро оказал он, – мне должно вас покинуть. Его вюртембергское высочество явится сейчас, дабы прокладывать пути для России. Не правда ли, печальный анекдот? Но мудрено ли это, если многие у нас с молоком матери всосали безнародность и умеют удивляться только чужому? – штабс-капитан опять улыбнулся одними глазами. – Еще и еще раз прошу вас как-нибудь пожаловать ко мне на досуге, буду рад видеть вас как с Матильдой Рэкби, так и без сей прекрасной девы…

Глинка поклонился:

– Не премину!

Но по стеснительности характера он как-то все откладывал этот визит. Как пойдешь без прямого дела к прославленному издателю альманаха «Полярная звезда»? Едва вышла в свет эта изящная книга изящной словесности, ее раскупили с той же быстротой, как в свое время расхватали «Историю» Карамзина. А в журналах и до сих пор не улеглись баталии, вызванные статьями Александра Бестужева о русской словесности. На него пишут критику и антикритику и почтительно говорят о нем, как о восходящем светиле.

Долго звенит дверной колокольчик. Посетитель прислушивается и ждет. Наконец слышатся неверные, шаркающие шаги и потом гремят с трудом отодвигаемые засовы.

– Батюшки, Михаил Иванович! – говорит, появляясь в дверях, старый Спиридон и высоко вздымает дрожащие руки. – А я-то иду да гадаю: кому бы к нам быть?

– Здорово, старина! – Глинка стоит в передней, не снимая шинели. – Известий нет?

– Нету, Михаил Иванович, нету. Барыня, сами знаете, дальнюю променаду совершают, а барин из Шмакова не выезжал…

– А Софья Ивановна? – спрашивает Глинка и прислушивается: не простучат ли по коридору модные башмачки?

– А молодая барыня и подавно не пишут.

– Так, значит, и кукуешь, старый?

– Так вот и кукую, сударь! Им все трын-трава, а каково мне с этакой квартирой управиться? Вам-то, батюшка Михаил Иванович, не известно ли чего?

Но никаких известий нет и у Глинки. С тех пор как тетушка Марина Осиповна навсегда покинула мужа, она вояжирует по заграницам, а дядюшка Иван Андреевич как засел в Шмакове, так и не объявляет никаких намерений. И вместо милой Софи теперь существует на свете Софья Ивановна, баронесса Нольде. Баронесса живет в захудалом имении промотавшегося барона и тоже ничего не пишет.

«Неужто может быть счастлива с ним Софи?» – раздумывает Глинка, прислушиваясь к тишине квартиры. Потом направляется в сопровождении Спиридона в дядюшкин кабинет.

На нотных полках зияют огромные бреши. Даже старик Бах не уцелел в своем подвале. Даже Фильд и Штейбельт покинули свои насиженные места, и на развалинах былого топорщатся какие-то неведомые миру личности.

– Куда же девались ноты? – спрашивает Глинка, не веря собственным глазам.

– А куда им деваться? – Спиридон мимоходом смахивает пыль с уцелевших переплетов. – В Шмаково поехали. Как только санный путь лег, так и прислал барин мужиков. За пустяковиной лошадей гоняли!

– Присылал, значит, дядюшка? Как же ты говоришь, что известий не было?

– Да какие же это известия?! – негодует Спиридон и снова потрясает руками. – Хороши известия, нечего сказать! Насчет квартиры или имущества хоть бы словом вспомнили! – Старик склоняется ближе к гостю и шепчет: – Срамота у нас, сударь, на всю улицу срамота! В лавочку, и в ту зайти невозможно… Да что ж это я, – спохватился он, – чаю или закусить прикажете?

– Не трудись, – говорит Глинка, – сейчас в гости еду. Заглянул – думал, объявился кто-нибудь…

– Где уж там! – качает головой Спиридон. – Кому теперь у нас быть?

Глинка попытался разобраться в хаосе, в который превратилась дядюшкина библиотека. Но чудеса! С полки как ни в чем не бывало смотрело на посетителя «Швейцарское семейство». Глинка протянул было руку к пыльному клавиру и быстро отдернул ее. Потревоженная мышь соскочила на пол и юркнула по направлению к бывшим апартаментам Марины Осиповны. Оттуда попрежнему тянуло ледяным холодом, только теперь этот холод распространялся по всей нетопленой квартире.

– Вишь, вишь, проклятая! – оживился Спиридон, преследуя мышь. – Да прикажите, сударь, я хоть чаю согрею!..

– Некогда, старый, как-нибудь опять проведаю… Деньги у тебя есть?

– Как не быть! С мужиками опять прислали.

– Ну, возьми и от меня на угощенье! – гость протянул старику ассигнацию.

– Да куда мне столько?! Нешто это можно? – окончательно расстроился Спиридон.

Глинка сунул ему бумажку за обшлаг рукава и ласково хлопнул старика по спине.

Уже уходя, он спросил по старой привычке:

– Может быть, ко мне письма были?

– К вам? – удивился Сииридон. – А к вам никак действительно было. Принес какой-то человек, а кто – не ведаю, только говорил, будто из Москвы.

– Давай, давай скорее!..

Спиридон опрометью бросился в столовую, потом, вернувшись в прихожую, полез за зеркало, но и там не обнаружил ничего, кроме паутины.

– Куда б ему деваться? И пропасть будто некуда… – бормотал он. Осененный какою-то новою мыслью, он кинулся в кухню и вынес оттуда большой измятый конверт.

По конверту мчались вкривь и вкось хвостатые буквы. Сомнений быть не могло: отозвался, наконец, Сен-Пьер и, как всегда, верен себе. Что ему ни пиши, он все равно шлет письма по старому адресу.

Глинка хотел было тотчас прочесть письмо, но из пухлого конверта полезла такая уйма бумаги, что он невольно посмотрел на часы…

Он покинул опустевшую квартиру Ивана Андреевича и, сбежав с лестницы, глянул на Энгельгардтов дом: у подъезда висела афишка, приглашавшая на маскарад. В ресторации играла веселая музыка. Пале-Рояль жил своею блестящей, шумной жизнью, только дядюшке Ивану Андреевичу, по счастью, не привелось здесь жить. Глинка с минуту постоял и затем быстро пошел к Казанскому собору. Было уже семь часов, а в доме у графа Сиверса опозданий не прощают.

Граф и генерал-майор Егор Карлович Сиверс, благополучно перевалив за сорок лет, состоял членом совета Главного управления путей сообщения. Ничтожный помощник секретаря, состоящий в том же ведомстве, не мог бы иметь доступа не только в семейное жилище, но и в служебный кабинет графа, если бы музыка не обнаружила удивительной способности открывать все двери, невзирая на чины. Его сиятельство Егор Карлович обожал музыку, но не всякую дребедень, а только классиков. И среди них имел лишь двух протеже: Моцарта и Бетховена. А дальше начинались сплошные странности в этом странном доме. Графиня, например, вовсе не обязана была обожать тех же музыкантов, но и она отлично пела из Моцарта. Брат графини пел баса, кузен – тенора; из прочих родственников один тяготел к виолончели, другой – к скрипке, а далее шли музыкальные дочки Егора Карловича. Короче сказать, если посмотреть со стороны, было похоже на сумасшедший дом. И уж, конечно, музыкальные дочки не могли успокоиться, проведав, что в канцелярии у папа́ служит молодой и необыкновенный фортепианист, о котором столько рассказывал юным графиням домашний учитель музыки господин Шарль Майер.