Малые народы не просто побуждали стать такими же, как все, — их считали такими же, как все. А это означало, что их выдвижения на административные посты было недостаточно. Они должны были сами хотеть участвовать в социалистическом строительстве, ходить в баню, изучать Конституцию и читать Сталина и Анатоля Франса. Каждая государственная инициатива пользовалась горячей поддержкой охотников и собирателей, и когда в конце 1935 г. страну встряхнуло стахановское движение, малые народы не пожелали остаться в стороне^{1151}. В пределах юрисдикции Обдорского политотдела — и, надо полагать, в других районах, подвластных Главсевморпути, — политическую активность малых народов обеспечивали местные русские сотрудники, получавшие соответствующие распоряжения и затем докладывавшие наверх о результатах. В случае со стахановским движением они «из-за отсутствия газет и литературы, ничего не зная о сути и значении стахановского движения, принимали его как очередную кампанию, которую обязались провести и закончить в такой-то срок»^{1152}.

А суть и значение стахановского движения заключались в том, что рабочие раздвигали горизонты возможного, перевыполняя план и демонстрируя триумф «кадров» над природой и над техникой. Любопытно, что их мотивы считались в основном материальными. В эпоху реставрации «подлинной культуры» и традиционных ценностей самопожертвование и аскетизм последовали за «уравниловкой» и прочими левацкими уклонами. Считалось, что каждый нормальный человек должен стремиться к удобной, зажиточной и «культурной» жизни — и именно это стахановцы получали в награду за свой тяжкий труд^{1153}. Малые народы, конечно, и тут ничем не отличались от большинства. И у них были нормальные человеческие желания:

Именно о таком доме слагали песни утомленные оленеводы:

О подлинности подобных песен можно спорить, но не приходится сомневаться, что большинство северян считали такие желания резонными. Не приходится сомневаться и в том, что эти желания очень редко сбывались. Система снабжения продолжала работать из рук вон плохо, и вместо чайных чашек и цветных платков туземные торговые пункты предлагали ржавые умывальники и парусиновые туфли^{1156}. По этой причине — среди прочих — доклады о широком распространении стахановского движения среди малых народов Севера представляются малоубедительными — тем более потому, что авторов этих докладов постоянно обвиняли в обмане и некомпетентности.

Другой стороной заботы о качестве кадров была попытка избавиться от тех, чьи качества были откровенно низкими. Согласно официальным разъяснениям, в годы бешеных скоростей и великого энтузиазма в партию проникли тысячи врагов и прихлебателей. Чистка 1935—1936 годов должна была обезвредить их, где бы они ни скрывались, а скрывались они, среди прочих мест, в тайге и тундре. Великое множество русских, которые были ближе всех к националам, — совхозные служащие, секретари, торговые агенты, — оказались пьяницами, жуликами, мошенниками и бывшими кулаками. Список их преступлений возглавляли грубость и хитрость по отношению к националам, а также извлечение выгоды из их слабости к алкоголю (если верить обвинениям, почти все преступники сами страдали от этой слабости)^{1157}.

Высшей точкой кампании стал состоявшийся в Москве в мае 1936 г. судебный процесс над начальником полярной станции на острове Врангеля Семенчуком и каюром Сгарцевым. Их обвинили в убийстве одного из членов экспедиции, но государственный обвинитель А.Л. Вышинский, главный теоретик сталинской юриспруденции и будущая звезда московских показательных процессов, превратил дело в наглядную демонстрацию того, как не следует проводить «ленинско-сталинскую национальную политику»^{1158}. Станцию Главсевморпути на острове обеспечивали едой несколько десятков охотников-эскимосов, которых доставили туда в 1926 г. в качестве доказательства законности советских территориальных претензий^{1159}. Согласно Вышинскому, дружба с этими людьми являлась главным условием успеха полярных исследований. Труднейшей задачей и священным долгом Главсевморпути было «показать все принципиальное различие между большевиком, пришедшим на остров, и старым купцом, промышленником, колонизатором, которые тоже приходили на остров и которые грабили и эксплоатировали жителей этого острова»^{1160}. До 1926 г. остров был необитаемым, но это не имело значения: каждый политический процесс должен был возвести преступление к дореволюционному или контрреволюционному источнику. На этот раз судебное разбирательство выявило, что Семенчук и Старцев (сибирский старожил) грабили и эксплуатировали «националов» точно так же, как это делали старые купцы, промышленники и колонизаторы. Семенчук якобы заставлял их работать на станции в ущерб охоте, отказывал им в кредите и медицинской помощи и довел двенадцать человек до голодной смерти^{1161}. Обоих обвиняемых расстреляли, а самым заметным результатом процесса была радость освобожденных эскимосов, чьи культурные потребности наконец были удовлетворены: «Лучше охотимся, лучше живем. Мы теперь ходим в баню, лечимся только у врача, чисто моем посуду; умеем печь хлеб. Нам понравилось носить нижнее белье, и мы его стираем. У нас есть европейское платье, и когда не холодно, мы его носим… Мы все решаем остаться на острове; он теперь наш родной, советский остров»^{1162}.

Таким образом, все закончилось благополучно, но у руководства Главсевморпути были серьезные причины для беспокойства. Верный линии партии, Вышинский не оставил сомнений, что преступления классового врага стали возможными из-за плохой кадровой политики, и Главсевморпуть быстро согласился с тем, что партийный секретарь на острове — «болтун, трус и шкурник» и что остальные сотрудники станции, в большинстве своем члены партии, — «людская труха»^{1163}. Отправка таких людей для важной работы на границе и назначение их руководителем «дегенерата», «классового врага» и бывшего вора не лучшим образом рекомендовало организаторов экспедиции. Никто не обвинял Главсевморпуть как учреждение, но его образ был запятнан: некоторые из бесстрашных полярников оказались людской трухой.

Через несколько месяцев после суда над Семенчуком кампанию против разгильдяйства и разложения среди партработников низшего звена сменила война против вредительства и шпионажа среди ответственных работников большинства советских учреждений. Напуганные руководители Главсевморпути организовали массовую демонстрацию бдительности и «самокритики». Выяснилось, среди прочего, что все отрасли хозяйства националов находятся в глубоком упадке, что коллективизация была в основном формальной и что культбазы пребывают «в жалком состоянии». Следовало признать, что местное руководство Главсевморпути допустило целый ряд ошибок, но в первую очередь (по официальной версии) виноваты были другие организации. Так, наркоматы здравоохранения и просвещения помешали осуществлению далекоидущих планов Главсевморпуги по развитию культуры малых народов: у них не нашлось достаточно врачей, учителей, учебников и учеников, а строительство десяти больниц и двадцати одной школы они «запороли». Еще хуже были различные снабженческие организации, которые продолжали присылать на Север никому не нужные товары. Грузы обуви, прибывшие на Север осенью 1936 г., на 90% состояли из парусиновых туфель, а большинство наименований продовольственных товаров так и не попали к покупателю — во всяком случае, в съедобном ввде^{1164}.