Ни одна из этих организаций не избежала бдительности НКВД — в том числе и Главсевморпуть. Первые «террористы» были обнаружены на Беломорском лесокомбинате, на территории всегда новаторского Обдорского политотдела. Они регулярно затопляли лесопилку и жилые квартиры, недоплачивали рабочим и плохо их кормили, а их доклад о приеме на работу двадцати хантов и манси оказался «чистейшим вымыслом»^{1165}.

Это было только начало. В конце 1937 г. чрезмерно растянутые и, по некоторым свидетельствам, «совершенно неэффективные»^{1166}операции Главного управления Северного морского пути со скрипом застопорились, когда двадцать шесть кораблей, включая все ледоколы Главсевморпуги, вмерзли во льды Северного Ледовитого океана^{1167}. А это могло означать только одно — саботаж. В рамках кампании против «преднамеренного вредительства» коренные северяне регулярно выступали в роли жертв. Частью Большого террора была защита маленького человека от бюрократов, и мало кто подходил на роль маленького человека так хорошо, как «малые народы». Результатом была леденящая кровь картина злоупотреблений, халатности и некомпетентности. Почти все торговцы и администраторы оказались кулаками, бандитами, бывшими белыми офицерами или террористами; издательства, выпускавшие книги на языках коренных народов, умышленно саботировали производство; поставщики умышленно создавали дефицит, а ситуация со школами и больницами была еще хуже, чем сообщалось прежде^{1168}. Даже авторы букварей на местных языках (первое поколение учеников Штернберга и Богораза) искажали материал в угоду «буржуазным националистам и вредителям». Чернецова и Василевич (авторы букварей для манси и тунгусов) «недостаточно точно» осветили революцию; Прокофьев (автор ненецкого букваря) мало рассказал о Ленине; Суник (автор нанайского букваря) ничего не сказал о колхозах, а Стебницкий (автор корякского букваря) почти совсем не затронул «социальной и политической тематики»^{1169}.

Конечно, не все националы фигурировали в этих делах как жертвы; некоторые из них сами оказались вредителями, террористами и шпионами. В соответствии с общесоветским сценарием, врагами (своего собственного) народа чаще всего оказывались воспитанники «великого перелома» (выпускники ленинградских вузов, председатели колхозов, учителя начальных школ); выжившие жертвы «великого перелома» (старшины, шаманы и кулаки) и все те, кто вступал в контакт с иностранцами (и, к примеру, выдавал свою предательскую деятельность тем, что носил китайский шелк или японские очки)^{1170}. На Сахалине эта политика обернулась арестом и вывозом значительной части населения с острова на грузовиках, «вроде тех, которые использовали в колхозе для транспортировки сетей»^{1171}. По словам офицера НКВД,

В конечном счете коренные северяне не были в основном жертвами, поскольку они больше не были «отсталыми племенами». В августе 1938 г. Совнарком потребовал, чтобы Главсевморпуть занимался своими прямыми обязанностями по эксплуатации Северного морского пути, не тратил времени и ресурсов на менее срочные дела и передал местное население в юрисдикцию местных организаций^{1173}. Малые народы Севера утратили последние следы особого правового статуса, который был предоставлен им сначала Сперанским, а затем — Комитетом Севера.

Символично, что этому событию предшествовала отмена новой северной письменности и замена ее кириллицей^{1174}. Многие создатели этой письменности, северные этнографы и другие столичные друзья туземцев, были арестованы. Такая же судьба постигла руководство Главсевморпути (за исключением Шмвдта, который вовремя уплыл на Северный полюс), Союззаготпушнины, Дальстроя, а также Коми, Бурятской и Якутской республик и Дальневосточного округа^{1175}. Если «отсталые племена северных окраин» больше не были отсталыми, то лучшим местом для специалистов по отсталым племенам были северные окраины. А те представители коренных народов, которые сами избежали ареста, получали денежное вознаграждение за поимку беглецов^{1176}.

Не успели кочевые народы Севера утратить особый правовой статус и стать последними среди равных в «братской семье советских народов», как их литературные акции заметно подскочили. Наглядным доказательством триумфа сталинского «обретенного рая» служил вновь сформулированный канон социалистического реализма, в котором каждое повествование было притчей о революционном восхождении из первобытного хаоса к разрешению всех противоречий при коммунизме. Человек из народа — непосредственный, не вполне сформировавшийся, но внутренне добродетельный — должен был пройти через различные испытания, соблазны и духовное ученичество на пути к полному осознанию истины и вступлению в ряды дисциплинированных борцов за социализм. По ходу дела он непременно совершал личную революцию, достигал ясности высшего знания и подтверждал верность учения Маркса — Ленина — Сталина и легитимность их преемственности^{1177}.

Иначе говоря, образцовая фабула соцреалистического произведения представляла собой историю преодоления отсталости, причем, с точки зрения некоторых советских иконографов, чем больше отсталость, тем резче фокус. Индейцы, дикари, дети природа и прочие бывшие инородцы вышли из леса и встали плечом к плечу с рабочими и крестьянами. «Бродячие» дикари были особенно уместны: самые непосредственные, незрелые и безыскусные плоды русского воображения, они были воплощением сущности юных пролетариев — кочевников в поисках отчего дома[94]. Кроме того, они были ближе всех к первобытному коммунизму, а это означало, что их путь к научному коммунизму был идеально завершенным, истинно диалектическим и универсальным по своему значению.

Мало кто был так хорошо подготовлен для превращения благородных дикарей в борцов за дело коммунизма, как Александр Фадеев, ведущий «пролетарский писатель» и официальный преемник Горького в качестве отца-настоятеля советской литературы. Его роман «Последний из удэге», публиковавшийся отдельными частями с 1929 по 1940 г., был задуман как грандиозный толстовско-советский эпос, в котором десятки персонажей из разных слоев общества шли к самореализации в новом мире или к саморазоблачению под гнетом старого. Одной из ключевых фигур в романе был удэгеец по имени Сарл, слегка отретушированный Дерсу Узала, чей путь к сознательности — самый долгий, но и самый легкий, поскольку, как объяснял Фадеев в одном из предисловий к роману, Энгельс учит, что первобытный коммунизм был экономически отсталым, но морально безупречным («без солдат, жандармов и полицейских»)^{1178}. Соответственно Сарл чист, наивен и инфантилен; он выглядит как Дерсу, говорит, как Дерсу, и выходит на сцену так же эффектно, как Дерсу^{1179}. Но в отличие от Дерсу он не одинокий лесной житель — он представляет первобытное общество в эпоху упадка и окружен соплеменниками, которые одновременно похожи на краснокожих могикан с невозмутимыми лицами и на униженных и оскорбленных из народнической традиции. У Фадеева не дикарь, а русский командир прозревает суть вещей и делится знанием о тайнах мироздания. Сарл следует за ним по новой дороге из леса, но не погибает, как Дерсу, а озаряется светом истины и становится пророком своего народа. «Он и сам чувствовал в себе эту незримую ищущую и жадную — самую человеческую из всех сил — силу таланта, только он считал ее божественной»^{1180}. Сарл увидел будущее, и оно ему понравилось. Удэгейцы откажутся от старых обычаев, займутся земледелием и пойдут за большевиками в общество, которое будет таким же чистым и справедливым, как их собственное, только гораздо лучше.