После этого батыры стали разъезжаться по своим аулам, чтобы к следующему лету быть во всеоружии. Жоламан проводил Джандыра и Бексану, ему было жалко расставаться с ними.

Быстро опустел берег Теликоля, небольшой прибрежный холм стал с тех пор зваться Холмом большого сбора, а некоторые и сейчас называют его Камчи тастаган, что означает — Холм, где сошлись плети.

Оба свата — Ошаган-бий и Аралбай-батыр — ехали вместе. Аралбай вез аксакала в свой аул. Все три дня, что они были в дороге, Ошаган занимал внимание свата занятными и поучительными рассказами. Старец немало повидал на своем веку, много слышал интересного. Так, начав с незапамятных времен, он каждый раз вытягивал по нитке из канвы затейливого повествования.

— Чего только я не пережил, Аралбай, даже у ойротов побывал не единожды, наслышался там всяких историй…

— Так, может, вы расскажете, Ошаган-ата, о Халдан-хане? Много я слышал разных небылиц, хочется узнать из ваших уст. — Аралбай попридержал коня, и они поехали стремя в стремя.

Крутой, без ветра, мороз обжигал кожу, зуб на зуб не попадал от лютой стужи. Берег реки Кусутан накрыли вечерние сумерки, тьма продвигалась все дальше, обволакивая окрестности.

Вдоль берега ехали рысью два всадника, они сняли седла и попоны, чтобы прижаться к спинам коней и хоть немного согреться. Они хотели успеть доехать до дворца Сенге раньше, чем наступит ночь. Впереди трусил на бурой кобыле щуплый Зая-Пандита, он даже не смотрел на своего рослого спутника, ехавшего рядом. Лошадь Зая-Пандиты часто прядала ушами, выпуская пар из ноздрей, в лад ее неторопливой рыси верховный лама погружался в свои раздумья.

Он видел дело жизни в том, чтобы народ его жил в мире и согласии, а люди измучили ламу своей несговорчивостью, постоянными раздорами. Нет у них общего пути, большой цели; правда, он дал им единую религию, но этого мало. Он латает в одном месте — рвется в другом: видно, изношенную одежду не сделаешь новой, как ни старайся.

Зая-Пандита коснулся обледенелой бороды; длинная борода, кажется, тянет вниз его маленькую голову. «Я уже стар — мои силы на исходе, — думает он. — То, что я начал, мне не суждено завершить».

А сколько было задумано! Да, как говорится, руки коротки. Он мечтал дожить до той поры, когда четыре ойротских тумена обретут самостоятельность, чтобы их не постигла печальная участь южных монголов, подпавших под зависимость Цинской империи. Но мечтам, видно, не дано осуществиться, в родственниках нет опоры, они не поддерживают его. Родство крови не выручило. Сенге продолжает враждовать со своими братьями.

И эту поездку Зая-Пандита предпринял для того, чтобы утихомирить враждующие племена. Он, великий миротворец, и сейчас везет хунтайши добрую весть от его образумившихся братьев. Если бы так! Если бы Сенге одумался, и давняя вражда уступила место дружбе и согласию.

Когда Зая-Пандита прибыл во дворец хунтайши Сенге, он застал его там беседующим со старшим сыном Цэван-Рабданом, но и не только их — для переговоров с Сенге приехал тобольский воевода Репин. Язык и вера русского претили ему, лама ощетинился. Окинув всех надменным взглядом, он попросил хунтайши принять его наедине. Передав желание братьев Сенге о перемирии, он покинул дворец.

Зая-Пандита совершил большую ошибку, потому что вскоре, под покровом непроглядной ночи, Цзотьба-Батор вонзил алмазный кинжал в сердце своего царственного брата.

Первый месяц зимы выдался снежным, на улицах выросли большие сугробы. Октябрьский снег не растаял, овраги и лощины были покрыты белой пеленой, мороз сковал русло реки Кусутан. Сегодня во дворце Сенге-хана оживление. Приехали редкие гости — его братья Цзотьба-Батор и Цэцэн-тайша, с ними был их племянник Булат-Манжу.

Многолетняя вражда мешала им встречаться, давно уже они не знали друг о друге; только понаслышке, и вот по воле Зая-Пандиты их раздорам должен был прийти конец.

Сенге вызвал к себе ханшу Ану-хатун.

— Прикажи приготовить хорошее угощение. Не надо скупиться, наконец рассеются тучи над нашими головами. — Сенге радовался приезду братьев и не скрывал этого.

— Ты слишком доверчив, хан. Чует моя душа — они затевают недоброе. — Ану-хатун подняла с ковра свое грузное тело.

— Я не хочу омрачать свою радость. Пусть завистники злятся. К черту подозрения! Кто приходит ко мне с открытым сердцем, тому и я раскрываю объятья. Раньше мы ссорились из-за наследия нашего отца, и я не уступал им, один боролся против всех. А теперь, когда упрочилась моя власть, мне ли бояться кого бы то ни было! Ты же сама знаешь, как я расправился с Лубсаном, могущественным предводителем Алтын-хана. Опасности всегда подстерегали меня, но я оказывался сильнее любых происков. Мне ли страшиться сейчас моих неудачливых братьев? Распорядись подать самые лакомые кушанья. — Сенге улыбнулся ханше и вернулся в залу, где сидели его старшие братья. Он светился от радости, словно хотел согреть своей улыбкой холодный зимний дом, за окнами которого гулял лютый буран.

Исподлобья следя друг за другом, чтобы узнать мысли другого, братья закончили трапезу.

Как только убрали посуду, Цэван-Рабдан поднялся.

— Отец, я поеду проведать табунщиков. — Он надел меховую шапку.

Цзотьба-Батор пристально посмотрел на своего брата Цэцэн-тайшу. Узкие раскосые глаза Батора метали рыжие сполохи. «Как он бывает страшен!» — подумал Цэцэн-тайша и подошел к юноше.

— Смотри, какой снегопад, ты бы посидел дома, — с улыбкой проговорил он.

Ану-хатун тоже стала отговаривать сына:

— Что это ты надумал? Какой дьявол тебя тянет ехать в такую темень?

Увидев просящий взгляд матери, юноша заколебался. Но тут Сенге сердито буркнул что-то, и этого было достаточно, чтобы Цэван-Рабдан направился к двери. «Отец недоволен мной, — подумал он, — еще сочтет малодушным. И верно, разве может выйти стоящий воин из труса, боящегося темноты да метели?»

Цзотьба-Батор нахмурился. «Однако как они понимают друг друга, отец и сын, — без слов, с одного взгляда. Хоть бы ты сдох, собачье отродье!» — подумал он о Цэван-Рабдане и поудобнее улегся на пушистом ковре. Он увидел в юноше решительность, упорство и стойкость, и ему стало не по себе.

Стараясь угодить старшим, Булат-Манжу тоже стал отговаривать двоюродного брата, но тот отмахнулся и от него.

Ану-хатун не унималась:

— Смотри, заблудишься.

— Я знаю дорогу. Надо доехать до Черного холма, а там до табуна рукой подать, к полуночи буду там. — Попрощавшись с матерью, Цэван-Рабдан вышел.

Громкий храп оглашал ханские покои, где воцарился беспечный сон. Снежный ветер за окном то протяжно выл, то как будто затихал, баюкая того, для кого этот сон был последним. В свисте метели словно таилось предчувствие несчастья. Не однажды в ночной темноте рождались черные замыслы. Цзотьба-Батор, лежа на боку, ощупал холодный клинок у бедра. Рука его дрожала, но он собрал в кулак всю свою жесткую волю и приказал себе встать. Он не мог отказаться от задуманного.

Тяжело он поднялся с постели, затекшие ноги не слушались его, словно налитые свинцом. Неожиданно тошнота подступила к горлу, началась икота. Цзотьба-Батор вздрогнул: так он мог всех перебудить.

На четвереньках он пополз к ложу хана. Вдруг кто-то схватился за его кинжал. «Оказывается, ты ждал!» — вспыхнуло молнией в его сознании.

Он выронил кинжал и оцепенел — как вор, пойманный с поличным.

— Батор-тайша, это я… — прошептал Булат-Манжу, но шепот его показался Цзотьбе громче крика. «Что он замышляет, почему схватил за руку?» — мелькнуло у него в голове. Булат-Манжу снова прошептал: — Это я со сна… не разобрался.

«Еще смеется надо мной. А что, если заставить и его уснуть навеки? Ведь потом щенок будет хвастаться, что помогал мне!»

Цзотьба-Батор приподнялся, его сильная рука вновь сжала кинжал. Все кончилось в одно мгновение. Сенге захрипел и сразу обмяк. Цзотьба-Батор провел языком по окровавленному клинку и только тогда успокоился.