«Дело сделано. Жаль, упустили волчонка. Ну ничего, и с Цэван-Рабданом покончим. Главное — мы сбросили проклятого дракона с престола нашего отца».

Снежная буря накрыла трех всадников, нырнувших в ночную темноту.

Над землей гуляет легкий весенний ветерок, на склоне холма зазеленел колючий кустарник. Но зелени еще мало — все больше прошлогодняя листва да жухлые травы. Еще вчера завывал здесь пронизывающий ветер, словно прощаясь с зимними холодами. Но ехавший быстрой рысью коренастый молодой мужчина с закрученными кверху усами не думал о наступившей весне. Его глаза с красными прожилками зорко смотрели по сторонам, как бы прощупывая холмы и лощины.

Время уже приближалось к полудню, в небе парил серый жаворонок. Махая крылышками, он пел о весне, перелетевшей через горы. Глашатай нераскрывшихся бутонов, бесчисленных ростков и былинок, он славил пробуждение жизни, окутанную паром землю, устремленную к солнцу. Мужчина не прислушивался к песне жаворонка, особая музыка звучала в его сердце — песня мужества, гордости и отваги. Мужская доблесть витает на горных вершинах; если хочешь, чтобы сбылась твоя мечта, нужно быть верным данной клятве. Он не старик, чтобы благодушествовать и греть на солнце вялые кости. У него есть враги, которых надо победить, есть споры — их надо разрешить. Если он не одолеет противников, не разрубит многие запутанные узлы, не придется ему любоваться весенним солнцем, не удастся спать спокойно. Но в этом есть свой глубокий смысл — азарт боя: покой без победы немногого стоит.

Вдруг его конь фыркнул и замер как вкопанный. Мужчина посмотрел по сторонам, но ничего не заметил, в сердцах стегнул коня плеткой. Но аргамак, откинувшись назад всем телом, не сделал ни шагу. И тут всадник заметил медведя, стоявшего в тени валуна. Медведь поднялся на задние лапы и смотрел угрожающе.

Джигит спрыгнул с коня и привязал его за повод к дереву, достал лук и стрелу с железным наконечником. Когда он выпустил стрелу, медведь отскочил, но уже через мгновение с ревом кинулся на человека. Джигит выстрелил снова, но зверь не упал, а только закачался. Мужчина вынул кинжал и, подойдя к нему вплотную, всадил острие в мохнатую грудь. В тот же миг лапы хищника мертвой хваткой сжали его плечи. Они покатились по земле, не разнимая объятий. Зверь был мертв, джигит — без памяти, теплая медвежья кровь залила ему грудь.

Мужчина долго пролежал без чувств. С трудом высвободившись из тисков мертвого зверя, он сделал несколько шагов и опустился на землю. Поднял голову, посмотрел на небо и только теперь заметил серого жаворонка. Маленькую невзрачную птичку он сравнил со своим сердцем, чуть было не улетевшим в священную обитель Дзон-Каба. И тут исчез его страх, и душу захлестнула радостная весенняя мелодия, что была сродни птичьей песне. Широкая степь показалась ему ласковой колыбелью, его соратником на тернистом пути жизни.

Мужчина услышал конский топот и увидел приближавшихся всадников. Ехавший в середине седой как лунь, белобородый старец направился прямо к нему.

— Одолев врага, наслаждаешься победой, не так ли, сынок Галдан? — Он слез с коня и обнял джигита. — Почему ездишь один? — В голосе старика послышалась тревога.

— Святой отец, разве человек одинок в своей стране? — Галдан улыбнулся. — Не беспокойся, моя свита едет позади. Я рад, что могу поговорить с вами наедине.

Ведя на поводу коней и тихо беседуя, они направились к небольшому оврагу. Галдан чувствовал боль в спине, но был рад этой встрече.

— Святой отец, я преисполнен благодарности к вам. Вы отрубили вероломную руку, схватившую меня за горло, Я расправился с Цзотьба-Батором, я наполнил череп злодея его же кровью и напился ею. Я отомстил ему. Это было только начало, не пощадил я и Булата-Манжу; как старую шкуру, я разодрал их проклятый союз. Пока меня не окликнет старуха с косой, я буду истреблять каждого моего врага. Когда слабели мои силы, когда исчезала уверенность, вы помогали мне, вели к заветной цели. Мне кажется, во всем пространстве, куда мог бы доскакать быстроногий конь, нет такой славы, чтобы я не достиг. На всех извилистых тропах, на всех скалистых перевалах вы были рядом со мной. Сейчас погребены даже тени тех, кто боролся за престол. На белой кошме вознесли меня над людскими головами и провозгласили ханом. Теперь я единственный и безраздельный властитель всех четырех туменов. Конечно, не беззаботны мои дни, но главная моя забота — отблагодарить вас, святой отец. Вы не заритесь на ханский престол, хотя в сто раз богаче меня. Но я в неоплатном долгу перед вами. Дорогой отец, скажите, чем я заслужил такую милость — вашу святую заботу? — Горящими глазами Галдан смотрел на старика.

Его вопрошающий взгляд скрестился с острым, проницательным взором Зая-Пандиты. На глаза старика навернулись слезы. Он притянул к себе голову Галдана и поцеловал его в лоб.

— Ты хорошо сказал, сынок, искренне. Но раз ты сам меня спросил, я тебе отвечу, скажу все начистоту. А ты меня слушай внимательно и, выслушав, ответь, одобряешь ли мой замысел. — Зая-Пандита поудобнее уселся на траве. Галдан опустился перед ним на колени.

Старик говорил долго и видел, как Галдан меняется в лице.

— Как ты знаешь, в тысяча шестьсот тридцать четвертом году, после смерти твоего деда Хара-Хулы, хунтайшой стал твой отец Эрдени-Батор. Ты рано остался сиротой, учился в Лхасе, вдали от дворцовых козней. О том, что творится у нас, ты знал только понаслышке. Твой покойный отец был благородным человеком, он помогал верным людям, а насильники и подлецы дрожали перед ним. Паразитов, пьющих народную кровь, он карал нещадно. Завистники боялись и ненавидели его. У гиены по имени Зависть — острые клыки. Ее песня — злобное рычанье, ее оружие — подлость и коварство, предательский удар из-за угла. Твой отец был орлом, он парил высоко. Его размашистые крылья накрыли Алтай и Алатау, Тяньшань и Тарбагатай. Не терял он связи с хошоутами Ордоса, с Хо-Урлюком, ушедшим в Приволжье. Он выдавал замуж девушек и потом брал в жены их дочерей. Мне довелось быть на свадьбе твоей прекрасной матери — дочери Хо-Урлюка. Да, хорошие были времена! — Погрузившись в милые его сердцу воспоминания, старик умолк.

Воспользовавшись его молчанием, Галдан задал неожиданный вопрос:

— Святой отец, я знаю, что было потом, знаю, что в год Дракона отец созвал курултай, и на нем приняли знаменитый свод законов «Цааджин бичиг». На курултае присутствовали посланцы семи хошунов Халхи, приволжских калмыков и четырех наших туменов, а почему не приехали южные монголы?

Зая-Пандита долго смотрел в глаза Галдана. У старца была редкая борода, а брови — на диво густые. Они походили на заросли камыша, а когда старик сердился, — ощетинившись, напоминали стальные пики.

— Не торопись, сынок. Осенью тысяча шестьсот сорокового года твой отец, Эрдени-Батор-хунтайши посетил свой город Кобик-Саур, его построили бухарские сарты, город утопал в садах, вокруг него колосились нивы. Знаешь ли ты, что ойроты стали заниматься хлебопашеством именно при твоем отце? Ты слушай меня внимательно. Тогда же в Кобик-Саур приехали сорок четыре тайши. Навьюченные золотом и шелками караваны прибыли со всех концов страны. Даже Хо-Урлюк, одолев многодневный переход, появился в окружении многочисленных сыновей. Людей собралось столько, что раздольная степь не могла их вместить, над землей стояла пелена пыли. Не было счета забитому скоту и подаваемым яствам… Да, ты коснулся «Цааджин бичига», принятого в год Дракона. Великий свод законов ничего не оставил без внимания, затронул все стороны нашей жизни, даже определил срок и меру допустимой мести. Наполнив кровью жертвенную чашу, соратники твоего отца опустили туда руки и поклялись ему в верности. Разъехались они, проникнутые духом единства и сплоченности.