Вынул из кармана ключ с номерком от соседней комнаты, покрутил в пальцах, положил на стол. Устало потер виски и, согнувшись, опустил голову на руки.

Вихрем взметнулись нехорошие предчувствия, мне стало неуютно, даже страшно.

– Арис, – шепотом позвала я, чувствуя, как начинают нервно дрожать руки. – Арис, что случилось?

Словно и не услышал.

Выбравшись из-под старого одеяла, я растерянно встала рядом, не решаясь наклониться, заглянуть в лицо.

– Что случилось?

На этот раз он покачал головой – ничего, мол. Ну да, как же… Я могла бы поверить, что устал, что болит голова, что о Карине волнуется… но почему-то уверена была, что дело не только в этом.

О чем же они говорили – Арис и та женщина со строгим лицом, наполовину скрытым тенью от шляпки? О чем еще, кроме пропавшей сестры?

– Арис!

Так что делать? Не стоять же истуканом?.. Я положила руку ему на плечо, осторожно провела ладонью по напряженной спине…

– Не надо, Жень, – тихо попросил Арис. – Не надо.

Поднялся, глянул – не на меня, в сторону. И вышел из комнаты.

Свет я не выключала. Устав стоять, забралась на кровать, закутавшись в одеяло по самую шею, и все поглядывала на Арисову сумку: почему-то мне казалось, что вот эта старая, потертая торба – главное доказательство того, что ее хозяин недалеко и скоро вернется.

Прошло минут пятнадцать. А может и полчаса. Открылась и закрылась входная дверь, два раза клацнул замок, щелкнул выключатель. И в наступившей темноте скрипнула железной сеткой кровать напротив.

Яркий свет разбудил, когда не было еще и восьми – окно выходило на восток, и солнце бесцеремонно заглядывало в него, отбрасывая длинные тени от пустых чашек на столе. Арис спал или просто лежал с закрытыми глазами. У изножья его кровати стена обрывалась, угол комнаты вместе с тумбочкой и стареньким зеркалом пропал, а вместо дешевых обоев я видела верхушки кленов и лип на фоне ярко-голубого неба.

Аномалия понемногу давала бреши.

Последний пакетик чая заварила для Горыныча, а себе принесла кофе из автомата внизу. Позавтракали, собрались. Перед тем, как уйти, Арис сложил два шерстяных одеяла и сбросил их через проем в стене на зеленую лужайку. Сказал, что собирается попросить Огненного отнести нас прямо в Вереш, если под лапами Змея одеяла не прогорят. А из общежития с тюками выходить – вопросы задавать будут.

Я скрепя сердце согласилась с такими доводами. Было неудобно – ведь получалась банальная кража. Мелкая, но оттого не менее стыдная. Но пусть уж лучше меня мучает совесть, чем страх оказаться в ситуации, когда придется выбирать между черными ящерицами и когтями Всемила, такими горячими, что за минуту полета, пожалуй, прожгут тело до костей.

О вчерашних разговорах мы не вспоминали вслух. Но за несколько минут до выхода, выкидывая использованный чайный пакетик, я заметила в пустом мусорном ведре смятый картонный прямоугольник с золотыми буквами – визитную карточку Эвелины Георгиевны Дмитриевой, которую она когда-то дала Арису, и которую тот до сих пор носил в кармане дорожной сумки.

И снова под ногами дорога. На этот раз хорошая, асфальтная. Шоссе.

Серая лента бежала мимо невысоких домиков, магазинов, старого кинотеатра, киосков и аллей. С ней нам было по пути.

Помня о том, что теплых вещей в рюкзаке не осталось, зашли в магазин, где я наскоро выбрала себе свитер под горло и широкую кофту-толстовку на молнии. Дождевиков у них, к сожалению, не было. А зонт – штука не слишком удобная. Зато получилось пополнить запасы чая, спичек, сухого горючего и купить в дорогу еды.

Подъехать на попутке не решились. Виадук обошли низом, а по мосту через реку бежали сломя голову, опасаясь, что в один миг мост исчезнет, и тогда мы либо в речке окажемся, если она и в другом мире есть, либо попросту грохнемся с хорошей высоты.

Повезло. Бреши в аномалии встречались на нашем пути, но все безобидные, в виде вклинившихся в шоссе и сменивших дворы участков леса. Потом дорога вышла из поселка.

Шоссе пропало.

Позади все еще виднелись силуэты вышек и домов, аномалия держалась, но бреши в ней становились все больше.

– Может, Всемила позовем?

– Он сюда не прилетит… – прикрыв глаза от солнца ладонью, Арис огляделся. Впереди еще виднелось обрывками асфальтное полотно и одинокие фонарные столбы. – Пока это все не исчезнет.

Сперва мы шлепали через лопухи, потом обошли островок густого кустарника. Я остановилась вытряхнуть попавший в обувь мелкий камушек, и в этот миг поросшие травой кочки вдруг пропали. Под ногами был серый асфальт с яркой, недавно обновленной разметкой. И тут же противно заревел клаксон, взвизгнули тормоза. От удара перехватило дыхание. Ноги вдруг потеряли опору, разноцветные пятна крутнулись перед глазами и погасли.

Голова болела так, словно по ней хорошенько стукнули. Может, и правда стукнули? Под веками пекло, хотелось накрыть их ладонью или повернуться – чуть-чуть – и спрятаться от яркого солнечного света. Но как же лень шевелиться! Вот только… только…

Аномалия. Шоссе.

Глаза открыла с трудом: трава, тонкие сухие веточки… и Арис. Лежит рядом, уткнувшись лицом в землю, его правая рука все еще на моем плече, но стоит мне шевельнуться – безвольно сползает.

– Арис!

Голос не слушается – хриплый шепот вместо крика. На лице Горыныча ссадины – то ли об асфальт поцарапался, то ли о кустарник, принявший нас в объятия своих ветвей.

– Арис!

Дыхания не слышно. Просунув руку в ворот его рубашки, прижимаю ладонь к его груди, замираю. И лишь спустя минуту позволяю себе облегченно перевести дыхание: живой.

Взяв Горыныча за руку и прикрыв глаза, я попыталась собраться с мыслями. Вспомнила, как вышли из города, как думали – не позвать ли Всемила, как пробирались через заросли, когда пропавшая дорога вновь вернулась на место. А потом: скрежет, визг. Больно.

Нас что – машина сбила? Если да, то просто сказочно повезло, что живы остались. При таких-то скоростях… Видно, водитель заметил издалека и успел притормозить. Знать бы еще, давно ли мы так лежим, что с аномалией? И не пора ли все-таки звать Огненного?

Я попробовала приподняться. Рюкзак мешал, не сразу получилось высвободить ободранные руки из лямок, зато убедилась, что кости целы. Щеку жгло, пальцы нащупали болезненную припухлость – видно, ударилась. Ну да ничего, глаза на месте – и ладно. Наконец я отпихнула от себя рюкзак, огляделась. И поняла, что на сегодня везение закончилось.

Аномалия исчезла полностью, и шоссе больше нет. Только невысокий холмик, покрытый желтеющей травой, полоса густого кустарника. Где-то вдалеке блестит зеркалом круглый пруд, и вьется тропка, убегающая в поле. Ветер шевелит золотистые колоски, стебли с припозднившимися голубыми цветочками и серо-зеленый сухостой. Сквозь траву – беззвучно, не оставляя следа – ползут комья маслянисто-черной грязи, сливаются вместе, поднимаются над землей. Вытягиваются длинные шипастые хвосты, вырастают лапы. На равнодушных мордах – круглые, ничего не выражающие глаза.

Бежать?

Кое-как поднимаюсь на ноги. Нет, убежать не получится, точно. Да и Горыныч все так же лежит неподвижно у моих ног – куда я без него… Три черные громады, мутно поблескивая на солнце гладкими боками, ходят вокруг, бьют хвостами по земле. Но пока не нападают, словно стремясь продлить игру, растянуть удовольствие.

– Всемил, – шепчу. – Всемил, где ты?

Мельком взгляд на небо – ни облачка, ни черточки. Огненного Змея не видно. Не успеет ведь… Так что же делать?

Одна из ящериц останавливается, шипит, показывая раздвоенный язык. А в памяти вдруг всплывает ухмыляющееся лицо Максима, и его слова: «Я с ними договорился».

– Договорился, – повторяю вслух. Чудища довольно шипят. Ящерица с приплюснутой мордой подходит близко-близко, опускает голову, и ее глаза теперь на уровне моих.

– Договориться, – произношу громче, вытягиваю вперед руку.