Сон, все сон. Я обязательно проснусь…

Под ресницами пекло от подступивших слез. Ветерок из приоткрытой форточки холодил спину, но я знала, что не замерзну – Арис рядом, обнимет, согреет. И, уткнувшись лицом в подушку, упрямо не оборачивалась.

Когда я вышла из комнаты, было позднее утро. В доме, кроме меня, осталась лишь хозяйка. Отказавшись от завтрака, я уселась на лавке в углу и, привалившись к стене, наблюдала, как танцует пыль в струящемся из окна свете. То и дело закрывала глаза, вновь открывала, пытаясь проснуться несколькими днями ранее – не получалось. И это было обидно, да так, что хотелось плакать.

Ну почему: глупая случайность, единственная ошибка – и ничего нельзя исправить?..

Или можно?

Настасья прошла мимо, на мгновение задержавшись рядом. Я подтянула рукав, прикрывая запястье. Вместо ожога на нем красовались рыжие завитушки узоров, словно нарисованные хной. Знак Огня. Напоминание о том, что Ариса я еще могу вернуть. И что, если у меня это не получится, то и сама я проживу недолго.

Хозяйка готовила обед, слышно было, как равномерно постукивает нож о доску. Где-то на улице гавкала мелкая шавка-звоночек да мекали пасшиеся под забором козы. Жизнь продолжалась, и это было дико и странно – словно ничего в этом мире не изменилось.

Силуэт Алины заслонил танец пылинок. Подруга наклонилась, обняла меня.

– Пустошь…

Я вздрогнула и, подняв голову, уставилась на нее.

– Что?

– Ничего, – растерялась Алина. – Я ничего не говорила.

Пустошь.

Подруга смотрела на меня молча, Настасья, отвлекшись от готовки, наблюдала за нами и также молчала, но голос, чужой голос настойчиво звучал в сознании:

Пустошь.

Как? Почему? Неужели Арис напрасно?..

Пустошь вышла за границы, Евгения. Пусть люди уходят.

Пульсирующей болью напомнил о себе ожог на запястье, и я узнала голос Всемила.

Леона вместе с Андреем и Вахтыром мы нашли в лагере колдунов. Наверное, выглядела я не лучшим образом, потому что сын воеводы нахмурился.

– Тебе бы лежать…

– Женя сказала – срочно, – вступилась Алинка.

– Пустошь растет, – я посмотрела Леону в глаза, стараясь не разбираться, чего больше в его взгляде – жалости или осуждения. – Надо уходить.

– С чего ты взяла? – удивился Андрей.

– Всемил сказал. Огненный Змей.

Мужчины смотрели на меня с недоумением. Жаль, не было с ними Фомы, который теперь поверил бы сразу.

– Здесь был Хозяин Огня? – с сомнением переспросил Вахтыр.

Я молча завернула левый рукав.

Ахнула Алина, Леон подошел, взял меня за руку, несколько мгновений смотрел на украшавший ее «браслет».

– Ты… отдала имя?

Кивнула.

– Зачем? Как ты могла, Женя? Арис пожертвовал всем, чтобы ты была жива, а ты…

– Думаешь, Алина не сделала бы того же для тебя? – тихо спросила я.

Леон вздохнул, выпустил мое запястье.

– Я обещал ему, что не позволю тебе этого сделать.

Значит, Арис знал, что попытаюсь?

– А я не спрашивала твоего позволения. Так ему и скажешь.

Новость вызвала в поселке переполох, но люди тянули время, не желая мне верить, и лишь когда к северу от Хмельков над лесом поднялся черный дым – засуетились. Поселяне похватали самое нужное и вместе с колдунами спускались по дороге – через лес, в долину. Кому-то повезло ехать верхом или в телеге, но в основном шли пешком, с нехитрым скарбом за плечами.

Люди Фомы, прискакавшие от Пустоши, застали нас уже в дороге. Рассказали, что пока ловили двух одержимых – еще трое пробрались к границе. И вот тогда началось… Стражи не выдержали, твари перехлестнули границу, поползли в разные стороны от мертвого города. А потом в небе над Пустошью появился Огненный Змей.

– Это он поджег лес, – сообщил усатый мужчина на красивом гнедом жеребце. – Черные твари огня боятся, авось и не пойдут дальше.

Мы с Алиной и Настасьей ехали в повозке. Хозяйка часто оглядывалась, хотя дома давно уже скрылись за деревьями.

– А если огонь доберется до поселка? – волновалась она.

Мне уже было ясно, что доберется, рано или поздно. Но посочувствовать поселянам не получалось. Голова кружилась, стволы деревьев двоились перед глазами, залитый светом лес превращался в темную чащу.

– Женя! Женечка, что с тобой?

Прохладная ладонь Алины коснулась лба, на мгновение спрятав глаза от яркого света.

– Женя, ты хотя бы позавтракала? Тебе надо поесть, слышишь?

При мысли о еде к горлу подступила тошнота. Я перевела дыхание, прогоняя неприятное ощущение, и улеглась, скукожившись, уткнувшись лицом в высокий бортик повозки. В желудке гудело – сперва настойчиво, потом жалобно.

– Женечка, ты меня слышишь?

Я промычала что-то невразумительное в ответ и закрыла глаза. Солнечные блики мелькали на сомкнутых веках, и я уже не помнила о том, что голодна или устала…

– Я люблю тебя, Женька.

Это не Всемил, это… я знаю кто. Его голос чудится мне сквозь дремоту. Повозка катится, раскачиваясь, словно лодка на морской ряби. И сон накатывает волнами – тяжелый, беспокойный. Но Арис – рядом, он обнимает меня за плечи, и потому это очень хороший сон.

Когда я открыла глаза, вокруг было очень шумно, и вечерняя мгла рассеивалась огнями факелов и светящихся окон большого двухэтажного дома, у которого стояла повозка.

Алина помогла мне сесть. Голова все еще кружилась, я сползла с повозки и ухватилась за подружкино плечо, чтобы удержаться на ногах.

– Где мы?

– В Вереше.

– Где?..

Покачиваясь спросонья, я подошла вместе с подругой к широким распахнутым дверям и остановилась на пороге.

Горели свечи, шумели гости – и путники, и колдуны из Солончака, а над всей этой пестрой кутерьмой торчала, злорадно скалясь, огромная голова Змея-Людоеда. Трактирщик – щуплый мужичонка со смутно знакомым лицом – улыбнулся нам из-за высокой стойки:

– Добро пожаловать в гостиный дом «Змеева Голова»!

Вереш принял беженцев на удивление радушно. Многие семьи нашли приюты не у родственников или хороших знакомых, а у совершенно чужих людей, не оставшихся равнодушными к беде. Колдунов еще боялись пускать домой, а потому поселили в трактирах. Хозяева позволили не платить за постой – лишь за еду и другие услуги вроде возможности принять ванную. Все постоялые дворы и гостиные дома в городе и окрестностях были переполнены – здесь поселились не только те, кто пришел сегодня с Леоном, но и те, кого несколькими днями ранее привел воевода. И все же пришлось разбить небольшой лагерь южнее Вереша – в городе места хватило не всем колдунам.

В «Змеевой Голове» комнаты тоже не пустовали. Нас с Алиной подселили к трем прибывшим ранее женщинам. Кровати были заняты, благо у нас с подругой на такой случай имелись походные коврики, на которых спать не менее удобно, чем на твердых деревянных лежанках. Едва мы сбросили рюкзаки у стены – раздался стук, а потом дверь отворилась, впустив еще двух незнакомых женщин-колдуний и Карину. Прижимая к груди дорожную сумку из грубой серой ткани, подаренную женой кузнеца Семена, девушка уперлась в меня ненавидящим взглядом.

– Где мой брат? Леон сказал, что он не вернется. Это правда?

Я ответила честно:

– Не знаю.

– Не знаешь? – зашипела Карина, отшвырнула сумку и сжала кулаки, так, что побелели пальцы. – Ах, ты не знаешь! А кто? Кто знает? Кто должен знать? Он ведь уехал с тобой! Рисковал ради тебя! А ты даже не знаешь, жив он или нет?

«Его больше нет»… Я потерла виски, но надрывные возгласы Карины мешали сосредоточиться. А потом снова стук – нам принесли ужин. Аппетитные запахи коснулись обоняния, и я поняла, что если не съем хоть немного, то прямо сейчас грохнусь в обморок. Хотя, возможно, это был бы не худший выход из ситуации.

– Хозяин Заповедного леса забрал его имя, – сказала я.

– И… что теперь? – растерялась Карина.

– Теперь он будет лешим… наверное.

– Лешим? – Карина огляделась, словно искала того, кто мог бы опровергнуть эти слова, и вновь обернулась ко мне: – И ты так спокойно это говоришь? Ты! Это же из-за тебя он в этот лес поехал! Из-за тебя! Я потеряла единственного брата! А ты… тебе наплевать! Тебе все равно, что мой брат…