Закончив диалог с членом Политбюро Лигачёвым, он сосредоточился на подготовке к завтрашнему докладу.

Начальник охраны, глядя на склонившегося над бумагами патрона, подумал: «Вот же, трудяга, обсасывает каждое слово». Зная его привычку тщательно перекраивать подготовленные речи, Медведев откровенно сочувствовал ему. Но вместе с тем он восхищался и гордился этим человеком. Он был уверен, что Горбачёв был рождён, чтобы стать лидером советской державы.

Наконец-то государство дождалось молодого и действенного руководителя, за которого не было стыдно. В сравнении с больным и всегда полусонным Брежневым это был вулкан энергии.

«Спасибо мудрому Андропову, – размышлял Медведев, – заприметил талант, вытащил с окраины, убедил Брежнева, помог укрепиться в центре. Вот она – государева мудрость! А не дай бог, ветераны затёрли бы его и поставили свою креатуру. Увязли бы в болоте. При Чукче, иначе Черненко, и не вспоминают, так и было. Трясина. А теперь у нас настоящий умница: образованный, живой, честный, с идеями, с воображением! И смелый! Идёт напролом, на слом старого и прогнившего!»

Горбачёв лёг спать в начале четвёртого. В 7.30 он был уже на ногах. Туалет, бассейн, завтрак, и в 9.15 бронированный лимузин «ЗИЛ 41052» уже нёсся в Кремль. Рабочий день начинался тут же, в кабинете на колёсах, где Горбачёв, отгородившись переборкой от водителя и охранника, отдавал распоряжения по телефонной связи.

Проезжая по Кутузовскому проспекту, он заметил свежий букетик гвоздик, покоившийся на полочке мемориальной доски, висевшей на стене серого здания.

– Соедините меня с Плехановым! – распорядился генсек, и когда связь с начальником 9-го Управления КГБ установили, язвительно полюбопытствовал: – Ты на Кутузовском бываешь? Обращал внимание на дом под номером 26? Надо фасад привести в порядок.

Сухо и лапидарно. Генерал всё понял с полуслова. Памятный знак, указывающий на то, что в доме проживал Брежнев, исчез в тот же день.

Кортеж промчался по мосту через реку, изогнулся возле раскрытой книги СЭВ, миновал «вставную челюсть» проспекта Калинина, спустился на улицу Фрунзе и вкатил в скворечник Боровицких ворот. Постовые караульной службы, взяв под козырёк, сопроводили машины поворотами голов.

Виталий Синицын выждал, как его учили, трёхсекундную паузу и с автоматической чёткостью отлаженного механизма опустил правую руку. Церемония приветствия главы государства завершилась. Какая всё-таки великая честь выпала ему попасть в кремлёвский полк и чуть ли не каждый день видеть высшее руководство страны!

«Денёк будет напряжённым, – подумал младший сержант, припомнив инструктаж об усилении бдительности при несении службы. – Нынче слёт важных птиц».

Он перевёл взгляд с удалявшихся «ЗИЛов» и «Чаек» на стаю ворон, кружившую в сером небе. Чёрных птиц в Кремле не любили. Это вам не Тауэр, где вороны считаются символом британской монархии, числятся на королевском довольствии и обслуживаются йоменами.

В Кремлёвском гарнизоне всё было наоборот: тут неустанно искали панацею для избавления от каркающих пернатых. Что только ни предпринималось для их уничтожения: отстреливали, травили, пугали низкочастотными звуками – ничто их не брало. Теперь для их истребления завели соколов. Поможет ли?

Единственной успешной акцией в многовековой борьбе с крылатой напастью была польская оккупация времён великой смуты. Взятые в осаду интервенты оказались самым эффективным средством, они съели всех ворон.

Но задача по избавлению от ворон была в Кремле не самой главной. На 17 октября было намечено проведение пленума ЦК КПСС. К его открытию было необходимо определиться по ряду насущных вопросов. Весь бомонд советского партаппарата, собравшийся на очередную рабочую сессию, чутко внимал докладу лидера. Горбачёв предлагал решение по афганской проблеме, затянувшейся за последние годы в Гордиев узел.

– Вот аналитические выкладки: каждый день гибнет 10 наших военнослужащих, массовой поддержки выбранного правительством Афганистана курса нет, население не желает защищать революцию, у которой, собственно, нет прочной базы, – докладывал генсек. – Накануне у нас произошла встреча с Бабраком Кармалем, где я попытался донести до нашего преданного товарища нашу позицию и пути выхода из сложившейся ситуации. Рекомендовал ему обратиться к исламским ценностям, к разделу власти с оппозицией и подготовке экономических преобразований. К сожалению, я не встретил понимания с его стороны. Сложилось впечатление, что Кармаль был даже ошарашен! Он, видите ли, рассчитывал, что мы пришли в Афганистан навсегда! И его страна нам нужна больше, чем ему самому. Пришлось выражаться предельно ясно: к лету 1986 года вы должны будете сами научиться защищать своё дело. Помогать будем, но не солдатами, а оружием. И если хотите выжить, расширяйте базу режима, забудьте о социализме, разделите власть с теми, кто пользуется реальным влиянием, в том числе с главарями моджахедов, восстанавливайте ислам, опирайтесь на традиционные авторитеты и постарайтесь сделать так, чтобы народ увидел, что ощутимо он получает от вашей революции. И превращайте армию в армию, повысьте жалование офицерам и муллам. Позаботьтесь о частной торговле – другой экономики вам долго ещё не создать.

Горбачёв обвёл взглядом зал. Он прекрасно знал, что не все разделяют его точку зрения. А за тезисы об отказе от социалистической модели развития афганского общества и внедрении в его экономику элементов частной собственности особо непримиримые оппоненты с удовольствием повесили бы ему ярлык антисоветчика и предали анафеме.

Горбачёва это нисколько не смущало. Реформатор должен действовать радикально, ломая стереотипы и разрушая догматы.

– Кое-кто может возразить: а как же наш интернациональный долг? А во имя чего такой долг, когда уже столько лет гибнут наши ребята? Вот письма от матерей, потерявших своих сыновей на этой войне, – над головой зашелестел ворох конвертов и тетрадных листов. – Описание похорон – чтение не для слабонервных. Тут не только слёзы, горе и боль! Тут прямые обвинения в адрес государства!

Горбачёв сделал короткую паузу и резюмировал:

– С Кармалем или без Кармаля, но будем твёрдо проводить линию, которая должна в предельно короткий срок привести к уходу из Афганистана.

Красную линию продолжил министр обороны Сколов. Он был по-военному краток и полностью согласен с выводами Генерального. После маршала выступил Громыко, предлагавший несущественные поправки к общим рекомендациям. Патриарх номенклатуры читал свой текст с присущим ему лёгким южнорусским говором, а Горбачёв сверлил его острыми «алмазами» и не скрывал своего выражения лица. «Что ж ты, мастодонт старый, теперь рассуждаешь да советуешь! Втравил страну в это грязное дело и делаешь вид, будто в ответе все!»

Их было четверо, кто в 1978 году принял решение о вводе в Афганистан советских войск: Генеральный секретарь КПСС Брежнев, министр обороны Устинов, председатель КГБ Андропов и министр иностранных дел Громыко. Именно Громыко, этот последний из того квартета могикан, был инициатором проведения «дружеской интервенции».

Но прежде, чем выйти с этим предложением к Генсеку, специалистам из оборонного ведомства было поручено проработать план операции. Огарков, Ахромеев и Варенников сочли спущенную им сверху политическую инициативу за циркуляр в стиле императора Павла I, вздумавшего захватить Индию, но письменный доклад всё-таки подали.

Военноначальники были категорически против, расценивая прожект как авантюру, но, вызванные министром обороны на ковёр и разделанные под орех, пошли восвояси делать работу над ошибками. Приказы не обсуждаются, и подробный план операции вторжения был подготовлен.

«Учинил нам кровавую баню в Афгане, а мне расхлёбывай!». Горбачёв выжигал на Громыке узоры невидимым электролобзиком и периодически делал пометки на бумаге. Толстые столбики восклицательных знаков отнюдь не являлись заурядными знаками препинания. То были символы жирных крестиков на судьбе старого коммуниста. Политическую карьеру прожженного функционера, несмотря на совершенно новое назначение на пост председателя Президиума Верховного Совета, подводили к последней черте. В нынешней обойме партаппарата старым кадрам не было места.