На счастье засевших на веранде парней, окно было достаточно высоко от земли, что существенно затрудняло покорение редута безрассудным пенсионером, принявшим облик кровожадного оборотня. Звуки выбиваемой тростью дроби, стон раненого, уговоры его соратников и гиканье штурмовика не могли не остаться незамеченными. Слетевшаяся на шум гурьба пресекла безудержный кавалерийский наскок. Обезоруженный участник Великой Отечественной, раздосадованный отобранной у него победой и лишением возможности уничтожения или хотя бы пленения противника, долго хорохорился и вырывался из окружения.

Утешала только ратная добыча. Спасённая поллитровка, пусть и не полная, грела старику душу, постепенно умиротворяя его чудодейственным бальзамом. Осознавая допущенную ошибку, Цыганков оправдывался как мог, объясняя своё неразумное поведение нелепой случайностью. Но его сомнительным доводам не верили. Среди собравшихся не было ни наивных простачков, ни малых детей, ни полных идиотов.

Уничижительное, оскорбительное и сверххамское отношение к водке (какое святотатство!), да к тому же учинённое в преддверии свадьбы, расценивалась не иначе как смертный грех. Даже временная инвалидность, наступившая в результате удара тростью, не рассматривалась как смягчающее обстоятельство и нисколько не принималась во внимание собранием, всецело солидарного с актом возмездия бдительного старожила.

И быть бы неосмотрительному диск-жокею изгоем, подпавшим под действие стихийного и безжалостного остракизма, не ударь в голову Острогора светлая мысль. Он её озвучил, пояснив, что в бутылке был метиловый спирт, который принёс с собой Валера Цыганков. Эта техническая жидкость предназначалась для прочистки деталей, в особенности для головок магнитофона. А для внутреннего потребления её использовать нельзя: яд! Страшные муки и смерть! В мягком варианте – вечная слепота. По совершенно случайному совпадению бутылка была из-под «Сибирской» водки.

Использовав жидкость по назначению, Валера решил вылить её, от греха подальше! Не дай бог кто-то отравится! Исходя именно из этих гуманных побуждений, и начал он процедуру ликвидации метилового спирта.

Убеждая и жестикулирая, Сергей умудрился вытянуть из узловатых старческих пальцев злополучную склянку и спрятать её за спиной. Славка Голубченко, подхватив на лету лейтмотив оратора, развил его мысль до апокалипсических сцен всеобщего апоплексического удара и массового падёжа народонаселения.

Публика, дотоле настроенная агрессивно, нехотя вникла в аргументацию, кажущуюся подозрительной с первого осмысления, но логичностью своею смутившая радикальный настрой.

Все уже были готовы принять доводы музыкальной группы, но дед Никифор, пронзив утихший гомон старческой фистулой, раздул гаснущие угли свары, обвинив поганых стервецов в гнусной лжи. Пожар возмущения и гнева воспламенился с новой силой.

Главный обвиняемый, прижимая к груди ушибленную руку и апеллируя к народному разуму, страстно обосновывал выдвинутую Сергеем версию. Оба его сторонника лезли вон из кожи, модернизируя эту теорию под неоспоримую аксиому. В ход шли все варианты искусства доказательств. В конце концов, разбросанные семена псевдонаучных утверждений нашли кое-где унавоженную враньём почву, и в стане водочных патриотов послышались примирительные нотки. Пыл, красноречие и убедительность молодых людей возымели действие. С трудом, но им поверили. За исключением горстки недружелюбных лиц, во главе с ветераном отечественной войны.

Повезло и в том, что на улице послышался шум автомобильных двигателей и сигналов подкатывавшего к дому свадебного кортежа. Могучая кучка, первоначально свирепо настроенная к нарушителям порядка, как по мановению палочки обратилась в передвижников, оставив парней в состоянии временного покоя.

– Фу-у-у! Открестились! – выдохнул Острогор, когда они вернулись на веранду. – Пронесло.

– Во уроды! – ругнулся Цыганков, рассматривая наливающуюся синяком руку. – Чуть калекой не сделали!

– Скажи спасибо, Цыган, что не убили! Если б Серёга им мозги не запарил, нам бы всем хана! – Голубченко провел по шее ребром ладони. – Секир башка и скальпы на антенну!

– М-да-а-а. Такого бешеного старикана с дрыном я ещё ни разу не встречал, – Валерка смочил водкой вздувшуюся кожу и сделал несколько глотков из горлышка. – Чапаев, блин!

– Отравиться не боишься? – пошутил Острогор.

– Смотри, зрения лишишься, – гоготнул Голубченко.

– Идите в баню!

– А прикинь, если б у этого свирепого ящера не клюка, а шашка была? – Голубченко рассёк рукой воздух. – Вжик и культяпка!

– Типун тебе на жало! – потерпевший погладил зашибленное место и добавил. – Хорошенькое начало для свадьбы.

– Лучше уж так, чем сначала за здравие, а потом за упокой… Дискач-то проведёшь? Справишься после ранения?

– За меня, Серёга, не переживай! – заверил музыкальный специалист. – Партачек не будет. Исключено! Я такой данцинг замастрячу, закачаетесь! Замажем?

– Ай, молодца!

– А не опарафинишься, инвалид, с неполноценным комплектом конечностей? – засомневался Голубченко.

– Не трещи! Всё будет чики-пуки! И запомни, Славик, у меня стрёмных скачек не бывает! Отвечаю!

Острогор щёлкнул пальцами.

– Цыган, готовь марш для молодых! Идут! Только не спутай Мендельсона с Шопеном!

– Не спутаю, – Цыганков подсел к магнитофону. – Я их обоих в лицо знаю. Дед Никифор вместе с верной клюкой и разномастной кликой встречали жениха с невестой, сгрудившись у границы забора плотным кордоном.

Эпицентр действий, перекочевавший к воротам, кишел празднично одетым людом, сомкнутым вокруг молодожёнов. Булька, охрипшая и возмущённая, давно перестала брехать и с унылым непониманием смотрела сквозь щель закрытой будки на устроенный шабаш. Собачий разум отказывался понимать происходящее: кругом орды чужаков, а сторожа заперли! Но сегодня был особый день, равноценный дню открытых дверей.

Родители Гены Смирнова встречали сына с невестой традиционными хлебом-солью, а дед Никифор, оттеснив супружницу, перехватившую его трость, крепко сжимал в рушнике образ Богоматери, держа его перед своим иконостасом. Что-что, а свою заслуженную кровью гордость – пиджак с наградами, он успел надеть. Новобрачных фронтовик встречал при полном параде. И с соблюдением религиозных традиций. В его возрасте можно было смело и без последствий плевать на атеистов.

Жорик Караваев скомкал лицо в кислую гримасу. Появившаяся на столе жестянка с растворимым индийским кофе оскорбляла вкусы эстетствующего гурмана.

– А французского нет?

– Ну, если ты кофемолку вылижешь… – съязвила Люда. – Ты уже который раз задаёшь один и тот же вопрос! Сколько можно?

– Дядя из Парижа передавал две пачки!

– А мог бы три.

– Неужели весь выпили? – он сделал вид, что не расслышал замечания. – Что-то он подозрительно быстро кончился.

– Одну я отдала маме! Ты же знаешь, как она обожает кофе! – жена поставила перед мужем чашку с блюдцем. – А другую, естественно, выпили.

– Так, значит, – тихо произнёс Жорик задребезжавшим от раздражения голосом. – Я несу всё в дом, в семью, а ты всё раздаёшь! Налево и направо!

– Ну как ты можешь говорить такое! – всплеснула руками Люда.

– А разве не так?

– У тебя сформировалась мещанская позиция? Конечно не так! Но если для тебя это болезненно, и один пакетик кофе для тебя важнее родственных чувств… – она блеснула обиженным взглядом. – Что ж! Учту обвинения и исправлюсь!

– Никто тебя не обвиняет! – Жорик сунул в банку чайную ложку и зачерпнул порошок.

– Тогда упрекаешь, – изменила формулировку Люда.

– Да нет же! – кофейная пыльца разлетелась по клеёнке. – Чёрт!

– Не сори!

– Сорри! – извинился Жорик и швырнул ложку в чашку.

– И не бей посуду! Это наш свадебный сервиз! Саксонский фарфор!

– Этот фарфор требует настоящий кофе, а не этот суррогат!

– Ну, так достань!