Обвешанный зеркалами и бахромой мотоцикл наводил ужас на пешеходов и бесил водителей своей сумасшедшей ездой. Много неудобств он доставлял и соседям по подъезду. Утром Валерка волочил «Яву» по лестнице вниз с 4-го этажа, а вечером – обратно в квартиру, царапая металлом стены и двери. Сарая, а уж тем более гаража у него не было.

Вернувшись к машине, Цыганков объявил курившим у «Москвича» компаньонам:

– Штаб будет на веранде! Тащите всё туда!

Сунув пожилому хозяину машины трёшку, он припечатал ладонью по капоту.

– Отчаливай, шеф!

Металл ухнул, водитель вздрогнул.

– Аккуратней! Это ж не «БелАЗ».

– Будь спок! – Цыганков сделал широкий приглашающий жест, и владелец авто поспешно тронулся: вдруг этому чёрту захочется ещё раз долбануть по его нежной ласточке.

Установка аппаратуры не заняла много времени. Валерка подключил технику, проверил звучание и подготовил записи. Оставалось ждать своего часа.

Вонзив в зубы беломорину и высунув лохматую голову из окна веранды, Цыганков задымил. По двору шнырял суетливый люд, носивший из дома посуду и еду. Три длинных, сколоченных из сосновых досок стола, накрытых белыми накрахмаленными скатертями, ждали нашествия прожорливой рати приглашённых и незваных гостей в густой тени зелёного шатра из винограда.

Три подиума для яств упирались в прямоугольник стола для главных лиц празднества. За ним узорчатым мохнатым фоном висел ковёр – восточная традиция, заимствованная у коренного населения. На ковре крепилась широкая полоса ватмана с надписью красной гуашью «Совет, да любовь!» По бокам пыжились пузатые воздушные шарики, пестрили шёлковые и атласные ленты, свисали разноцветные бумажные гирлянды. Стандартный декор для свадьбы.

Проведя по сервировке инспекторским взглядом, Цыганков стряхнул с папиросы пепел и прицелился, чтобы запульнуть бычок в увитую лозой шпалеру. Вынырнувший из-за угла халат с розами пресёк его попытку. Валера крякнул, загасил окурок в цветочном горшке и вышел во двор. Проверив надёжность крепления колонок, развешанных на прутьях арматуры, пощупав контакты и провода, он вернулся обратно.

– За мной, что ли, проверяешь? – на веранде его уже ждал Голубченко. – Не доверяешь?

– Брось ты, Славка! – Валерка тряхнул товарища за плечи. – Финальный осмотр инвентаря! Ипподром для скачек оборудован, пульт в готовности, можно и расслабиться! – он подмигнул. – Тут меня премировали.

Задрав рубаху, Цыганков продемонстрировал заткнутую за пояс бутылку «Сибирской» и по-жонглёрски выдернул её за горлышко.

– Мана результат! – в цыганских зрачках заплясали огоньки вожделения. Голубченко замотал головой.

– Да ты чё? – обмер Цыганков и метнулся к появившемуся в дверях Острогору.

– Начнём?

– Рано, – отрезал Сергей. Недавний перебор на Байконуре надолго отбил у него охоту к возлияниям.

– В самый раз! – не согласился Цыганков с мольбой и надеждой во взгляде.

– Нет, Цыган, я пас!

Цыганков не ожидал подобного сепаратизма, граничащего с предательством. Его лицо перекосило таким образом, что вызвало озабоченность отказников. Им показалось, что по физиономии страждущего пронеслась тройка, изображённая на бутылочной этикетке, оставив на ней глубокие следы полозьев.

Не поверив ушам своим, Цыганков повторил предложение и напряг слух. Нет, не ослышался он, как почудилось в первый раз. Ребята и в самом деле не хотели с ним пить! Озадаченный, он помахал, словно погремушкой, бутылкой, потом переложил её в другую руку и верным жестом сорвал с горлышка пробку. Джина, зелёного змия, беса или прочей нечисти, прогнозировано ожидаемого из бутылки не материализовалось, как это принято в сказках, но то, что случилось дальше, без преувеличения можно было классифицировать как чудеснейшее преображение.

Поняв бессмысленность применения оружия убеждения, которое на тот момент было не слишком отточенным, а если без эвфемизмов – то в совершенно затупленном состоянии, Цыганков издал приглушённый рык, мотнул по-бычьи головой и пришёл в движение. Проторив дорогу к окну, он вытянул руку с бутылкой в оконный проем. Водка с булькающими звуками полилась из горлышка, увлажняя и без того мокрый, недавно политый из шланга бетон дворовой площадки.

Неординарность поступка не просто удивила товарищей, а поразила их глубокой контузией. Они никак не ожидали подобной выходки.

– Цыган, стой! – Голубченко дернулся к Цаганокву, но вспыхнувшие искры в звериных глазах хищника тут же охладили его порыв.

– Слушай, Валер! Давай попозже её выпьем!

Увещевания Острогора были для Цыганкова пустым звуком.

– Он, что, пыхнуть что ли успел? – полушёпотом справился Голубченко и потянул воздух носом. – Да не похоже. Духана вроде нет.

– Маяка точно нет, – Острогор заметил в цветочном горшке окурок. – Тут чинарик, а не пяточка.

– А с чего его тогда так понесло?

– Может, нанюхался чего? Помнишь, как на Байконуре он торчал с кузбасслака?

– Такое забудешь! Вонищи сколько было!

Пока друзья искали причины несвойственного Валерке поступка, прозрачная струйка продолжал точить бетон площадки. Небывалая, а по меркам негласного кодекса «гранёного стакана» так и вовсе неслыханная картина происходящего привлекла к себе внимание 67-летнего Никифора Захаровича, являвшегося действительным предком жениха в чине родного дедушки. От увиденного с ним едва не случился нервно-паралитический коллапс. И не мудрено! Такое циничное измывательство и варварское кощунство способно свести в могилу даже здорового мужика, крепко почитающего национальные святыни.

Медленно волочась на давно уже не пружинистых ногах из нужника, хоронившегося за колючими зарослями ежевики в углу засаженного деревьями участка, дед Никифор умудрился узреть издалека (тут надо искренне восхититься столь необычайной зоркости человека преклонных лет) вопиющий акт дерзейшего вандализма. Водку выплёскивали как помои!!!

Возмущённый старик вздел к небу палку, используемую им в мирное время в качестве вспомогательного средства для перемещения, и рысью пошёл в атаку на супостата, выплёвывая изо рта с крупными потерями зубов короткие гортанные вопли. Выбрав кратчайший путь, он разрыхлил капустную грядку, помял кусты бульданеша и сломал стебли хризантем, уронивших наземь сломанные шапочки кремовых соцветий.

Колченогие ходули в белых, одетых по случаю праздника бурках, в скоротечном своём мелькании доставили сухонькое тельце бывшего гвардейца конницы генерала Доватора к торчащей из окна волосатой руке, сжимавшей стеклянное горлышко «Сибирской». Изрыгнув воинственных клёкот из усохших от чрезмерного потребления самосада лёгких, дед рванул на себя сосуд и со всего размаха, что было мочи, вкладывая в удар благородную кипучую ярость, рубанул импровизированной шашкой по возненавиденной им скверне во плоти, олицетворявшей мерзкое чудище из огненной геенны, покусившееся на святую святых.

Сатанинское отродье взвыло раненым зверем и разжало клешню, выпустив бутылку. Завладев трофеем, часть содержимое которого удалось сохранить благодаря беспримерному по лихости и отваге рейду, самоотверженный ветеран-фронтовик попёр в окно, тыча в него грозный инструмент возмездия. Ему непременно надо было достать искажённую болью рожу с округлёнными пятаками глаз и разверзнутым в крике ртищем. Вражья башка с копной чёрной овчины неожиданно утроила своё количество голов, нависнув над безлошадным кавалеристом змеем Горынычем. Старик был в трезвом уме (заложенная с утра за воротничок рюмашка была не в счёт), что позволяло делать правильные, хотя и субъективные выводы: ему не троилось. Голов и в самом деле стало три.

Но этот непредвиденный перевес в живой силе вероломного супостата нисколько не смутил боеспособного резервиста. Увеличившееся поголовье врага лишь раззадорило добросовестного карателя, истосковавшегося за долгие мирные десятилетия по жарким баталиям. Бесстрашный чудо-богатырь ринулся на штурм. Тщедушный человечек, каким дед Никифор казался на первый взгляд невнимательному взору, мобилизовался во всесокрушающего монстра, готового уничтожить всё на своём пути огнём и мечом.