– Не согласен, Леонид Григорьевич, – Лукомский взмахнул ножом и вилкой. – Тут затронут престиж моего факультета и честь школы! Жена чекиста должна быть ему под стать: с высшим образованием, эрудированной, сознательной и преданной не только ему, но и делу партии!

– Согласен! Но разве Ленин не говорил о роли кухарок в деле управления государством?

– Не передёргивай, пожалуйста!

– По мне так это наглядная иллюстрация предначертаний вождя! – не унимался Алексашин. – Твой подчинённый не первый и не последний, кто собирается жениться на работнице столовой. Ты пойми, пока мужчины и женщины живут в одном здании, как ни старайся их контролировать, а грех Адама и Евы они извернутся, а умудрятся провернуть. Увы, тут я бессилен. Я несколько раз ставил вопрос ребром еще до переезда школы в новое здание о недопустимости смешанного заселения общежития. Но мою точку зрения не поддержали! – капитан первого ранга нахмурился. – Она, видите ли, противоречила концепции автономности жизнеобеспечения режимного объекта. Так что теперь пожинаем плоды. Твоё подразделение в частности. Твои орлы на пятом этаже общежития?

– На пятом.

– Гарем на третьем. Так ты радоваться должен, Борис Евгеньевич! Ваши показатели не смогут спровоцировать демографический взрыв.

– Пока я начальник 9-го факультета, я буду бороться с этим явлением! Я их отважу к молодухам шастать! А кому будет не нравиться – пусть пишут рапорт! Отчислю!

– Не затевай стрельбы по воробьям! Бесполезно! – Алексашин махнул рукой и наставил на Лукомского холодные глаза, окаймлённые тяжёлыми веками. – У меня к тебе вопрос. В твоей же епархии арабы?

Лукомский утвердительно кивнул.

– Не буду тянуть кота за хвост. Найдётся на их кафедре вакансия для молодого специалиста?

Направляемая полковником в рот вилка заметно снизила скорость своего перемещения.

– Это не в моих правилах, – продолжал Алексашин, не дожидаясь ответа. – Протекционизм, патронаж… Но дружба, сам понимаешь! Товарищ спрашивал. А я с ним и Крым и Рым, и воду, и медные трубы!

– Баба?

– Кто? Товарищ? – большие висящие мешки под глазами Алексашина надулись винными бурдюками.

– Арабист.

– Арабист? А, ну да! – лицо, принявшее до этого рельеф вырубленной в скальных фиордах маски, оттаяло. – Девушка. Племянница моего друга. 25 лет.

– Молода.

– Этот параграф быстро устаревает.

– Замужем?

– Да.

– Это хорошо, – Лукомский отодвинул пустую тарелку. – В конюшне сплошь жеребцы.

– Арабские чистокровные.

– Всякие, – начальник 9-го факультета вытер губы салфеткой. – И владимирские тяжеловесы, и орловские рысаки, и дончаки, и ахалтекинцы.

Официантка, принёсшая заказ, расставила обед перед Алексашиным и, одарив его дежурной улыбкой, удалилась Афродитой, обделённой вниманием седого Посейдона.

– Так что? – капитан первого ранга, не глядя, вытащил из хлебницы ломтик бородинского.

– Мест нет.

Клише гостиничного вахтёра заставило Алексашина поперхнуться давно выделявшейся слюной. Уязвлённые железы внутренней секреции вздули мешки до угрожающих размеров и вытолкали из орбит рачьи глаза, накаченные коктейлем удивления и злобы.

– Профессорско-преподавательский штат укомплектован, – грянуло как приговор. Вердикт отбил Алексашину аппетит и испортил настроение.

– Обрадовал! – он хлопнул ладонью по скатерти. – На кой ляд антимонию разводил?! – ему было обидно и неловко угодить в позицию просителя, получившего отказ. Да при его-то верховенстве! Каково, а?

Бить кулаком по столу и стоять на своём до победного конца было делом, заведомо обречённом на провал. Алексашин зачерпнул ложкой суп и проглотил порцию рассольника вперемежку с горькой обидой.

А Лукомский кинул тонкую дольку лимона в чай, тщательно размешал ложкой сахар и сделал глоток. Он любил чай с лимоном и не любил варягов. Инородные элементы в его владениях были совершенно ни к чему.

Разгорячённая колесница июня летела к промежуточному этапу передать эстафету закипающему на старте июлю. Задыхающийся в зное гигантский город прел, потел, пыхтел и жаждал влаги. Асфальт и бетон, металл и стекло нагревались на солнце, нервируя москвичей и гостей столицы. Впрочем, приезжих это неудобство заботило в меньшей степени. Наличие высокой температуры и спёртости воздуха не рассматривалось ими как факторы дискомфорта. Не то что для столичного люда, которого помимо прочего раздражало (а особо ранимых и впечатлительных даже бесило) возросшее во время летних отпусков нашествие визитёрской саранчи. Наплыв провинциалов был для них невыносим.

И откуда они берутся? Куда их всех несёт? Из-за них повсюду давка и толчея. На улицах, в магазинах, в транспорте! Эти неистребимые и вездесущие мешочники, путающиеся под ногами с баулами, котомками и авоськами! Проходу нет! И когда это всё кончится?!

А никогда! Ибо испокон веков было заведено, что все пути ведут в Москву.

– Дай пройти-то!

Матрос обернулся на ощутимый толчок в спину и увидел злобное и одновременно хронически усталое лицо немолодой женщины.

– Чего встал на дороге, моряк с печки бряк!

Он посмотрел на неё как на блаженную – чего взять с полоумной, посторонился и дал пройти. Хотя тётка свободно могла бы обойти его, но её таранная натура не позволяла изменять своим принципам.

Выплыв из кишащих дрожжей, прущих из зева метро станции, Владимир Марков отошёл на пустынное местечко, поставил между ног чемодан и закурил, осматриваясь по сторонам. Давно ему не приходилось видеть такого количества народа. На Курском вокзале, в метро и тут, на поверхности, то же самое. От мельтешащих фигур рябило в глазах.

Домой в Смоленск попасть не получилось, особист Рюмшин вручил направление и дал чёткие указания: прибыть в Москву и добраться по представленному адресу до места назначения. С корабля на бал! В форме и при параде. Сориентировавшись на местности, он затоптал окурок и стал вызнавать у прохожих, где найти автобусную остановку. С четвёртой попытки это ему удалось, и Марков бодро зашагал в указанном направлении.

Пройдя под железнодорожными путями, матрос свернул налево и заприметил металлическую конструкцию с плоской крышей и жёлтой табличкой. На остановке было с две дюжины людей, причём более половины из них принадлежало мужскому полу в возрасте от 19 до 25 лет. Кто-то был в штатском, кто-то в военном. Но у всех – по чемодану или спортивной сумке.

«Значит, я на верном пути, раз эти кадры здесь», – рассудил Марков и, подойдя к навесу, опять затянулся сигаретой. Стал ждать автобус, дымить и искоса поглядывать на парней. Наверняка среди них есть и тот, кто метит на его место. А на это место, как неоднократно заострял его внимание Рюмшин, претендовало 20 конкурентов! Если, конечно, особист не врал! Придётся потолкаться и поработать локтями.

У остановки стали появляться ещё новые лица с носильными вещами и напряжённо-суровыми физиономиями, посыпанными пылью неумелой конспирации. Сказывался инструктаж наставников, направлявших свои кадры в спецучреждение.

Солнце пекло нещадно, но родная беска, молодцевато сдвинутая на затылок, берегла его от теплового удара. Просоленный и закалённый морскими штормами, он стоял величественным утёсом, не прячась как прочие под козырьком. В своём стоическом ожидании он стряхивал пепел на размягчённый зноем московский асфальт и чувствовал, как по спине начинал течь горячий ручеёк.

«Лиаз» тыквенной расцветки взбодрил своим появлением томящуюся гущу, уплотнив и погнав её к краю тротуара. Автобус грузно остановился, по-стариковски вздохнул, скрипнул дверцами и опорожнился двумя горстками пассажиров. Едва его рессоры почувствовали облегчение, как на них снова легла новая тяжесть, значительно превышавшая прежнюю.

Бледно оранжевый старичок крякнул и тяжело тронулся. Переходя с одной скорости на другую, он шаркал истёртыми протекторами и полз дряхлой Тортилой по узкой дороге, вилявшей в раскинувшемся у мутных прудов лесопарке. Отгремев с полчаса разболтанными деталями, «Лиаз» добрался до конечного круга, обозначившимся зелёными металлическими воротами с двумя красными звездами – визитная карточка всех воинских частей, и вытряхнул из пыльного нутра живую ношу.