«Неплохо, неплохо, – борясь с лёгким волнением и настраиваясь на задание, думал Острогор, – этот материал я знаю. Справлюсь. Главное – спокойствие, сосредоточенность и уверенность! Понеслась!»

Он стал делать тезисные наброски, фиксируя на бумаге основные пункты предстоящего ответа, одновременно поглядывая на спину севшего перед преподавателями младшего сержанта с эмблемами артиллериста, и вполуха прислушиваясь к его монотонной речи.

Возбуждение прошло, память включилась в работу, мысль формировала предложения. Чёткие фигуры букв и цифр, выписываемые шариковой ручкой, выстраивались тёмно-синими солдатиками в ровные шеренги на мелованном плацу.

Артиллерист ушёл, пришёл другой абитуриент, гражданский, потом произошла новая смена, затем ещё одна… Усатый и круглолицый слушали, задавали вопросы, выставляли оценки и попивали минералку.

Было жарко. Открытые окна не спасали, и летний зной, хозяйничающий на улице, оборачивался в помещении в свирепую духоту. Острогор чувствовал, как он наливался пурпуром и представлял себя со стороны глянцевым синьором-помидором из сказки Джанни Родари, с мужественным безмолвием ожидающего срочного полива. Но блага ирригационной системы, что было очевидно, были для него заказаны. Он взирал со спартанской стойкостью на булькающие струи минералки, кочевавших из бутылок в стаканы, а затем в сухие гортани преподавателей и стоически переносил жажду. Другие тоже терпели. Терпели и не показывали вида.

– Абитуриэнт Керашвили к отвэту готов.

Острогор обратил внимания, как Керашвили тоскливым выразительным взглядом обласкал бутылку «Боржоми». Пузырьки газа, рвавшиеся на поверхность тоненькими подвижными цепочками, унесли тбилисца «на холмы Грузии печальной». Керашвили откашлялся, облизнул потрескавшиеся губы и загудел низким баритоном, отвечая на билет.

Острогор вернулся к своему листу и пробежался по строчкам глазами. Проверил. Вроде всё. Следующий он. Его очередь. Он прикрыл веки и мысленно прокрутил в голове ответ. Вдохнул в себе спёртый воздух и постепенно стравил его через ноздри. Спокойствие и уверенность.

История была его любимым предметом. С детства он много читал (спасибо бабушке – привила любовь к книгам, и деду – он собрал большую библиотеку – было чем увлечься!), и в школе повезло с педагогами. В 10-м классе этот предмет вёл седой старик с большой львиной гривой. По слухам его выгнали из какого-то ПТУ за анекдоты. Нет, крамолу или антисоветчину – он не рассказывал. Он ставил условие: кто поведает ему смешную побасенку, того отпустит с урока. На том и погорел.

У них, на новом месте, подобной практикой «Лев» уже не занимался. Зато ставил оценки, не рассусоливая. Бывало так: вызовет кого-нибудь к доске, спросит тему, послушает с минуту и поставит вопрос ребром. Острогора он как-то попросил назвать главную причину быстрых колонизаторских захватов в Африке и получил ответ: «разобщённость народов и племён, говорящих на разных языках». Дед поставил ему пять, не пожелав слушать полный перечень прочих причин. А как-то раз он и вовсе сорвал пятёрку как с куста. Историк, в качестве поощрения, пообещал поставить её тому, кто отгадает загадку: в каком кармане Хрущёв носил расчёску. Ха! Секрет Полишинеля! Ясно, что не в левом, не в правом и не в заднем! Зачем она лысому!

Учителя в его школе № 38 имени 30-летия Победы, были специалистами своего дела. Он понял это в армии, где большая часть однополчан намного уступала его эрудиции. Вот только с английским не повезло. Не было у них постоянной и толковой англичанки, что не преминуло сказаться на качестве словарного запаса языка великого Шекспира. А тут, как он уже успел заметить, многие были из спецшкол с углублённым изучением иностранных языков. Тягаться с такими будет ох как тяжко! Но пока надо было преодолеть первый барьер – пройти экзамен по истории.

За раздумьями Острогор как-то упустил момент, когда Керащвили закончил держать ответ и, увидев его широченную спину, скрывающуюся в дверном проёме, засуетился, хватая листок и спеша на лобное место.

Круглолицый подбадривающе улыбнулся, глянул на усатого коллегу и мурлыкнул:

– Послушаем товарища? Усатый едва заметно кивнул.

– Прошу вас, начинайте.

– Семилетняя война, – объявил Острогор и посыпал на тандем экзаменаторов датами, именами, вовлечёнными участниками, причинами, последствиями, баталиями и прочими фактами и деталями, из чего, собственно, и складывалось само понятия описываемого им исторического события.

Черноусый со скучающим видом чуть распустил узел полосатого галстука, заодно маскируя ладонью выползающий наружу зевок. Его тоскующий взгляд вперился в висок товарища по ремеслу. Телепатия сработала.

– Достаточно, – прервал круглолицый Острогора. – Приступайте ко второму вопросу.

– Второй съезд РСДРП! – отчеканил Острогор и пустил утлое, но резвое судёнышко своего повествования по волнам бурного океана событий русского революционного движения.

Круглолицый время от времени качал головой, что только прибавляло уверенности оратору и провоцируя его на сгущение красок с глубокими погружениями в пучину холодных слоёв подпольных деяний отважных конспираторов, а черноусый по-прежнему был преисполнен вселенской грусти, заполнившей его по самую макушку, и реагировал на происходящее с вынужденным подчинением высшей силе, свойственной незавидному положению подневольного человека.

О, сколько лиц он просмотрел своими скорбными очами за эти тягучие часы! Сколько речей влилось в его ушные раковины! Сколько информации пришлось пропустить сквозь свой интеллект, отсепарировать её, проанализировать и вынести вердикт! Тяжёлый труд! Адская нагрузка! А сколько ещё предстоит?!

Он с надеждой посмотрел в ведомость, и кончики его усов обречённо опустились: из всего списка фамилий они отработали только треть.

– Брюссельская полиция проявила интерес к организованному русскими революционерами мероприятию, и это обстоятельство вынудило их перебраться в Лондон… – Острогор сверился с наброском и посчитал нелишним прибавить эпитет, долженствующий придать узорчатости его изложению, – … на туманный Альбион.

Ужасная тоска обхватила грудь черноусого и сдавила её каменными дланями. Лёгкие сжались и выпустили неуловимый слуху присутствовавших долгий скрытный стон. Захотелось улетучиться из московской жары на этот, казавшийся сейчас благословенным остров, в английский туман и свежую прохладу. Эта мечта, и он отдавал себе в этом отчёт, была несбыточной. На сердце стало ещё невыносимей.

– … и приняли программу-минимум и программу-максимум, – шпарил Острогор. – Программа-минимум заключала в себе следующие положения: свержение царского режима…

Черноусый протянул руку к бутылке и налил себе пузырящейся воды.

– Будь добр! – подставил свой стакан круглолицый, и как только его просьба была исполнена, осушил его залпом.

Черноусый же пил медленно, но, не смакуя, а, наоборот, как бы давясь жидкостью, отправляемой в рот сквозь неплотно сомкнутые зубы.

– Положение о диктатуре пролетариата было включено по настойчивому предложению Ленина…

«Ленин всегда живо-о-о-й!!! – грянул в голове мощный хор. Черноусый едва не захлебнулся от звуковой галлюцинации, распоровшей сонную тишь его путаных мыслей, и отставил в сторону недопитый стакан. Посмотрел в распахнутое окно и пошарил незрячим взглядом поверх голов готовящихся абитуриентов.

– …Сторонники Ленина стали называться большевиками, а сторонники Мартова – меньшевиками. Мартов изначально взял курс на оппортунизм и ратовал за формирование аморфной, хвостатой партии.

– Может, рогатой? – усы впервые за сегодняшний день затопорщились в вялой улыбке.

– Рогатой? – смешался ответчик.

– Ну, где хвост, там и рога.

Загнанный в тупик Острогор перевёл взгляд на круглолицего.

– Повторите, пожалуйста, свою последнюю фразу.

Пурпур на лице экзаменуемого перебрался в фазу кумача.

– … Мартов выступал… за формирование аморфной, хвостатой партии.