– И как это понимать?

– Ну, состоящей из ренегатов и прихвостней.

Преподаватели переглянулись. На их лицах появилось оживление.

– Так в учебнике написано! – отстаивал свою позицию Острогор, чувствуя какой-то подвох. – Я точно помню!

– Точно? – чёрные усы в глазах Острогора встали двумя причудливыми вопросительными знаками.

– Точно.

– Уверен?

Когда начинают так пытать, значит, проверяют на прочность или хотят уберечь от более серьёзной ошибки. Чего от него хотели в эту минуту, Острогор пока не понимал. Не чувствовал, куда дует ветер. Интуиция молчала. Надо было бросать жребий.

– Уверен! – выбрал он наугад.

– Хм, – усатый поднял глаза к потолку, будто ища на нём некое изображение. – Представляю: Мартов с хвостом!

– Действительно, – сдерживая смех, затряс головой круглолицый. – Химера! И вся его фракция с теми же рудиментами!

Соблюдаемые обоими рамки приличия, заставили экзаменаторов подавить в себе хохот.

– Как вы сказали? – болотный сплин был начисто стёрт с лица черноусого.

– Аморфные и хвостатые меньшевики? Жаль, поздно родился, не видел этого зрелища на II съезде РСДРП!

– Я так не говорил, – насупился Острогор и вытер лоб носовым платком.

– Хвостистская! – поправил черноусый, тоже вынув платок и проведя им по уголкам глаз. – Хвостистская партия!

– Да, да! – поддакнул круглолицый и успокоил расстроившегося абитуриента. – Ничего страшного. Оговорились, с кем не бывает! Прошу, продолжайте!

– В возникшей полемике между Лениным и Мартовым, – медленно, продумывая каждое слово, начал Острогор, – на стороне Ленина выступил Георгий Валентинович Плеханов… – он сделал паузу, заметил одобрительный кивок шарообразной головы, зарядился вернувшейся уверенностью и ввинтил для пущей экспрессии ремарку, пристегнув к знаменитой исторической фигуре фигуру стилистическую, – …отец русской демократии.

Приём произвёл эффект. Однако не тот, на который рассчитывал Острогор. Круглое лицо приняло форму эллипса, а чёрные усы замахали крыльями вороны. На сей раз экзаменаторы откровенно и открыто заржали дружным дуэтом. Первый держался за живот, откинувшись на спинку стула, второй – прятал лицо в платке, вытирая наворачивавшиеся слёзы.

«Что ж это такое? – Острогор, окончательно сконфуженный, чувствовал себя клоуном на арене цирка. Его затылок и спину сверлили зрачки конкурентов, развеселившихся хохотом преподавателей. – Что за ерунда? Почему они гогочут?! Я же всё правильно говорю!»

– Тоже в книге написано? – сквозь смех спросил черноусый. – Или слышали где?

Острогор решил промолчать и поджал губы. Ему вовсе не нравилось быть всеобщим посмешищем.

– Всё верно, сынок! – отеческим тоном промурлыкал круглолицый. – Это фраза из классики. Только не исторической, а художественной!

– Гигант мысли, отец русской демократии, – процитировал усатый.

– Ильф и Петров! – осенило чуть раздосадованного Острогора! – «Золотой телёнок»!

– Вот теперь всё совершенно правильно! Рассмешили вы меня… – черноусый скосился на ведомость, – абитуриент Острогор! Потрафили, этаким а-ля Брусиловским прорывом! По-настоящему потрафили!

Он залил в горло остатки недопитой воды, водворил на поднос гранёный стакан и нагнул туловище вперёд. От его былой флегматичной хандры не осталось и следа.

– А знаете, что? Хотите блиц-турнир?

Острогор пожал плечами, не зная, как ему реагировать.

– Вижу, предметом вы владеете, – он повернулся на секунду к напарнику.

– Как вы полагаете?

– Владеет, – подтвердил коллега.

– Мы готовы поставить вам пятёрку досрочно, если ответите на один вопрос. Он не по разделу истории, а, я бы сказал, по-житейскому. Ответите – свободны! Нет, будем допрашивать вас дальше. Согласны?

– Согласен, – ему вспомнился седой лев с его своеобразной манерой вести урок. Тут, похоже, будет нечто подобное.

– Перед вами стакан, – усатый постучал по указываемому предмету шариковой ручкой и уточнил. – Гранёный, – он поднял указательный палец и прищурился. – Но какой именно? Да! – его ладонь сделала предупреждающий жест. – Версии: пустой, стеклянный и произведённый в Гусь-Хрустальном не принимаются. Итак?

Экзаменаторы и зрители за спиной Острогора застыли безмолвными изваяниями. Испытуемый, прежде комкавший пальцами платок, зажал его в кулак и медленно перевёл точки зрачков на переносицу черноусого.

– Маленковский.

– Ты смотри! – подивился вопрошавший. – А я-то считал, что нынешнее поколение подобных тонкостей не ведает! А ты глянь! – он подтолкнул круглолицего в бок. – Есть знатоки из младого племени! Откуда такие познания?

– Дед рассказывал, – скромно пояснил Острогор. – У сталинского вместимость 200 граммов, а у этого – 250, – он показал на гладкий ободок посудины. – За счёт вот этой верхней, не огранённой части.

– Хвалю, – черноусый подвинул экзаменационный лист, чтобы поставить оценку и забубнил под нос. – Берия, Берия, вышел из доверия.

– А товарищ Маленков надавал ему пинков! – осмелился завершить четверостишие абитуриент.

Нависшая над бумагой ручка замерла и тут же затряслась. Черноусый смеялся.

– Всё! Достаточно! – замахал он на Острогора. – Иначе наш экзамен начнёт превращаться в комедию! Вы свободны! И пригласите следующего!

Острогор поднялся со стула и сделал шаг назад.

– А данное обещание мы выполним, – заверил с улыбкой круглолицый. Острогор в ответ расслабил свои лицевые мышцы, улыбнулся в ответ и попрощался. Это была его первая заслуженная победа! Историческая победа!

От сессии до сессии живут студенты весело. Есть такое жизнерадостное утверждение. Возможно, в каких-то вузах оно так и на самом деле, но только не в Высшей школе КГБ. А уж на 9-ом факультете и подавно. В зоне ответственности полковника Лукомского, профессионально душившего в зародыше любое проявление вольности, не было и духа праздности.

Летняя сессия шла по заранее разработанному и утверждённому графику, без эксцессов и ЧП. Не считая предусмотренных, как это бывает в воинском подразделении, невосстановимых потерь из числа не сдавших экзаменов. Большая часть отчислялись с первого курса. За языки. Не длинные и злые, а иностранные. Не всем они давались.

– Вот сводные показатели по всему факультету, Борис Евгеньевич. Полковник Черняев, заместитель начальника факультета по учебной работе, положил на стол шефа машинописный отчёт и утопил свою голову с редеющими волосами в покатые плечи.

Лукомский усадил на переносицу очки и с их помощью принялся изучать представленный текст.

– Почему в первой группе первого курса такой большой процент неуспевающих?

– Там арабский и иврит – самые сложные языки, – привычно пояснил Владимир Терентьевич, выпрямляя сутулую спину и делая воздушный люфт между вспотевшей спиной и тканью гимнастёрки. Он опасался, и не напрасно, что свежий ветерок, выдуваемый кондиционера БК 2000, вмонтированного в окно за его спиной, может наградить коварным радикулитом.

– Отсев неспособных, – констатировал замполит факультета полковник Митин и пригладил красиво уложенные серебристо-пепельные волосы, за цвет которых был прозван на факультете Мельхиором. Для соблюдения традиции и нерушимости союза трёх королей, остальных начальников тоже поименовали. Лукомского – Балтасаром, Черняева – Каспаром. Да! Вот ещё что! У Лукомского было ещё и третье прозвище (это ли не достижение для одной персоны?!) – Гагарин. Полковник часто принимал позу, держа руки вдоль тела с повёрнутыми назад ладонями. Это придавало ему сходство со скульптурой космонавта, венчавшую стелу на Ленинском проспекте. Но эта кличка была не столь популярной в обиходе.

Обладатель трёх ярлыков (Боб, Балтасар, Гагарин) глухо крякнул и стал читать дальше под тихое, но натужное гудение агрегата, нагнетавшего в кабинет прохладу.

– Цифры, как вы понимаете, Борис Евгеньевич, промежуточные, – аккуратно, чтобы не побеспокоить занятого чтением Лукомского, вкрадчиво сообщил Черняев. – Окончательный итог подведём после пересдачи.