– Хрен редьки не слаще.

– Эй, Заза, тебе какой достался?

– Фарси.

– Будешь теперь не только «Витязя» читать в подлиннике, но и «Шахнаме»!

– Джаббарлы фартануло. У него турецкий. Считай, что диалект его родного азербайджанского.

– Марков!

– Ну?

– Баранки гну, что дали?

– Арабский.

– Самый трудный. Большому кораблю – большое плавание.

– Давай без комментариев.

Острогору также объявили арабский, что стало для него неожиданностью, ведь он должен был учить фарси. По крайней мере, так ему сказали в областном управлении перед отправкой в Москву. А тут на тебе, всё переиграли. Ну, арабский, так арабский. Что прикажут, то и освоим.

Первый курс 9-го факультета состоял из 3-х групп, каждая из которых в свою очередь делилась на 4 языковых подгруппы по 8 человек. Набирали с запасом, зная, что часть непременно отсеется после первого семестра. Не у всех есть способности к заморским наречиям.

Языковые подгруппы старались селить вместе. И в этом был свой рациональный резон. По списку расселения Острогору определили комнату 520 на пятом этаже жилого корпуса МУЦа.

– Тоже арабисты? – спросил Сергей, найдя в общежитии нужный номер, в котором уже осваивалось трое парней.

– Они самые, – ответил за всех Леонид Ларионов. Он считал себя старшим среди присутствующей троицы. – А в соседнем кубрике ещё 5 арабов.

В дверь просунулась голова с порослью волос пшеничного цвета:

– У вас сыра не будет?

– Какой тебе нравиться? – Кирилл Протасов открыл створку встроенного в стене шкафа и протянул руку к верхней полке. – Плавленый, пошехонский, голландский?

– Голландский! – глаза гурмана вспыхнули огнём пожирающей страсти.

– А нету!

– Тогда пошехонский! – Синицын распахнул дверь и вытянул шею. Ему не терпелось заглянуть туда, куда смотрел Протасов – в закрома съестного лабаза.

– Экая досада. Кончился!

– А плавленый?

– Могу предложить дружбу.

– О, плавленый сыр?

– Крепкую. Мужскую.

Всё! Надежда не просто умерла. Её убили изуверским способом!

– Глумишься?

– Нет, – Протасов достал из шкафа парадный китель и приложил к рукаву шеврон с эмблемой войск связи.

– Мы теперь все связисты, – Как бы между прочим изрёк он. – Стало быть, связаны между собой узами дружбы и воинского братства. Верно? Вот.

– Зачем тогда спрашивал, какой сыр я люблю? – разочарованный гость с трудом подавлял в себе злость.

– Должен же я знать предпочтения товарища по оружию? Должен! Будет возможность – угощу трофейным голландским сыром.

– Сегодня не твой день! – проявил ложное сочувствие Ларионв. – Облом! Пролетаешь как фанера над Парижем, или в нашей восточной трактовке – как ковёр над Багдадом.

Расстроенный любитель сыра хлопнул дверью.

– Эк как Синицын то обиделся, – покачал головой Ларионов и растянулся на кровати. Затронутая тема еды побудила его мечтательно промурлыкать.

– Сейчас бы молочка с булочкой, да в кроватку с дурачкой.

– А ей бы булочку с молочком, – подхватил Протасов. – Да в кроватку с дурачком!

– Так, мечтатели! – обратился к товарищам третий старожил комнаты Николай Нестеренко. – Давайте определяться с дежурством. Надо установить очерёдность по уборке.

– Инициатива наказуема, – напомнил Острогор.

– Согласен, – живо отреагировал Ларионов. – Ты, Николай, предложил, с тебя и начнём!

В соседнем помещении раздался короткий истошный крик ошпаренного кипятком мартовского кота. Затем рванули гитарные струны, и чья-то лужёная глотка затянула песню.

Протасов, враз потерявший интерес к шеврону, приставил ладонь к уху:

– Ужель я слышу звуки серенады?

– Что за вагант там лютню теребит? – в тон ему подхватил Нестеренко.

– Так на бойне скотина орёт, – выбрав заскорузлое приземистое сравнение, Ларионов перечеркнул мотивы средневековых министрелей. – Требуется взглянуть на этого горлопана.

– А и в самом деле, – Протасов бросил парадку на кровать и, направляясь к двери, легонько подтолкнул Острогора. – Предлагаю посетить концертную площадку!

Они поспели к самому началу. Взяв пробные аккорды и «размяв» голос, солист незарегистрированной (и кроме того – даже ещё не оформившейся) филармонии закрытого типа горделиво, с артистическим блеском, не лишенным элементов самолюбования, восседал на койке, сложив под себя по-турецки ноги. К узлу сомкнутых голеней была примкнута соломенного цвета восьмёрка гитары, чей гриф, увенчанный пластмассовым жемчугом колков, заносчиво задрался в потолок.

Четверо зрителей, являвшихся по совместительству соседями по спальным местам, с интересом слушали выступление певца, на коем, вместо подобающего концертного костюма, было одето кимоно. Одухотворённая физиономия с распяленным ртом и провалом зева, откуда брызгало словами и слюной, была пунцовой от натуги – хоть прикуривай, и резко контрастировала с белизной восточного одеяния.

Еще резче диссонировал образ самого исполнителя с той, его прежней натурой, известной всему курсу – тихому, незаметному, даже несколько пришибленному вечному дневальному, вызывающего жалость и сострадание. Это был не тот, прежний Кирьянов, а совершенно другой человек: пышущий здоровьем, самоуверенный и нагловатый.

– Ба! Да тут рояль в кустах! – подивился Ларионов.

– Вот те раз! – ахнул Протасов. – Хромоножка маэстро! Во даёт!

– Какой талантище! – зацокал языком Нестеренко. – Какой матёрый человечище.

– Я сажаю алюминиевые огурцы А-А – аааа!!!

На брезентовом поле-еее!!! – самозабвенно голосил солист, не слыша саркастических реплик. Сейчас он слышал только себя.

– Да, талант, – согласился Острогор. – И жнец, и кузнец, и на дуде игрец! Выяснилось ко всему прочему, что он ещё и огородник. Самурай на опытном поле.

– Самураи на 3 факультете, – напомнил Ларионов. – В нашем контексте уместнее термин сарацин.

– Что-то я не вижу на нём тюрбана или чалмы, – сглаживая угол, не согласился с доводом Острогор. – На худой конец – тюбетейки.

Подхлёстываемое вниманием удвоившейся в количестве публики, молодое дарование рвало струны и не жалело голосовых связок. Победоносный орлиный клёкот, вылупившийся из лебединой песни гадкого утёнка, заявлял о своих правах на триумф. Всё, что скрывалось под оболочкой невзрачного доходяги, прикованного к тумбочке дежурного, разорвало оболочку кокона в клочья и выперло наружу, преобразившись в блистательного махаона, расправившего яркие крылья.

Мастер перевоплощения, скрывавший до поры до времени свой буйный потенциал, самозабвенно брал аккорды, накладывая баре на гриф, ударяя пальцами по металлическим жилам инструмента и закатывая в блаженстве глаза. В финале своего исполнения певец вскочил, подпрыгнув на пружинах койки как на батуте, и поднял над головой гитару, глядя в партер с высоты своего величия.

– Браво!

– Манифик!

– Божественно! – раздалось из низов вперемешку с жидкими хлопками.

– Какое исцеление, братья! Прямо-таки день святого Йорка!

– Хромота исчезла! Костыль превратился в гитару! О, чудо!

– Ч-у-у-дооо! – подхватил хор.

– Ещё, ещё! – требовала восторженная публика, покорённая проникновенным песнопением.

– Бис!

– Просим! Просим!

Кирьянов, принимая за чистую монету искусственный фурор, продолжал молча взирать не публику, купаясь в восторженных словесах, высказываемых в его адрес.

– Спой, птичка!

– Умоляем, ещё!

– Маэстро, что-нибудь из народного репертуара!

– Сбацай «хромай потихонечку»!

– Для гостя из солнечного Магадана! – продолжались выкрики.

– Давай, не ломайся!

Кирьянов упёрся босой ступнёй ноги в спинку кровати и обвёл столпотворение высокомерным взглядом сюзерена.

– Под заказ не пою! – с апломбом заявил он, но, купившись на льстивые похвалы псевдопоклонников, сыпавшихся на его тщеславную душу как из рога изобилия, через пару минут вопил новую песню.

Привлечённый трелями очередной душераздирающей рулады, в 520-ю комнату нанёс сокрушительный визит старшина курса Хунагов, отрывисто, по-бульдожьи рявкнувший с порога: