Многих, очень многих постигало глубокое разочарование, сродни тому, что пережил многострадальный Джаббарлы. Опоздавшим – увы! – вкупе с теми, кто сошёл с дистанции по уважительной причине, ничего не оставалось, как оставлять следы своей жизнедеятельности на лоне природы. К чёрту светский этикет и дипломатический протокол! В подобном экстренном положении было не до приличий.

Русанов, заступивший в наряд помощником дежурного по лагерю, несколько минут наблюдал в окно штабного вагончика за суматохой на плацу, потом вышел на воздух и встал, расставив ноги и засунув ладони под ремень.

У крайнего вагончика 9-го факультета высилась фигура дневального, в которой Русанов узнал Маркова. Он махнул ему рукой, тот сделал ответный жест, и они двинулись навстречу друг другу, сойдясь на «нейтральной полосе».

– Что за Броуновское движение?

– Я бы назвал это движение пургеновским. Причём отмечается оно исключительно в нашей роте. Мимо меня уже не один десяток прогарцевал.

– Траванули?

– Похоже. Вот тебе и пикник на обочине! Сюда бы Моне. Дописать к завтраку на траве картину: последствия ужина на поляне. Диптих был бы грандиозный.

– Верещагин сделал бы это более реалистично. Апофеоз учений.

Мимо знатоков живописи протопал очередной миниатюрный гурт курсантов с печальными ликами полночных приведений.

– Не повезло ребятам. Выражения, как у каторжан по дороге на рудник. Только темп движения не соответствует.

– Да, по этапу спринтом не перемещаются.

– И что за Лиза Чайкина там на кухне постаралась?

Скорбный сомнамбул в майке и бриджах, торопливо прошаркавший солдатскими тапочками, нагнал на беседовавших новую порцию амбивалентности из сарказма и сострадания.

– К сералю ныне паломничество, – прокомментировал Русанов.

– Не зарастёт народная тропа.

Несчастный вдруг крякнул, остановился, потом издал звук иного характера и в нерешительности замер.

– Не дошёл, – констатировал Русанов. – В штаны отсыпал.

– М-да. Не повезло. А вон ёще один Сирано де Бержерак, – Марков указал на присевшую в тени скрюченную фигуру. – Как он смел в такую пору навалять такую гору? А там ещё. Сплошь и рядом одни Сираны.

– К рассвету всё заминируют.

Это редкое событие, позже вошедшее в историю под названием «ночь минёров», на всю жизнь запомнилась как её участникам, так и свидетелям. После прекратившихся атмосферных осадков, на траву вокруг вагончиков и туалета, а также по обе стороны от дорожки, ложились нетипичные осадки совершенно иного происхождения и явно не метеорологического характера.

Острогор проснулся вторично. На сей раз от внешнего воздействия. Кто-то сильно тряс его за плечо и гудел в ухо.

– Подэлись, а? Ты обэщал!

– Что? Дошло?

– Таблэтку дай, прошу!

– На, держи! – Острогор вытянул предусмотрительно положенную под подушку упаковку и предостерёг. – Только бумагу не ешь.

Утренняя зарядка для 9-й роты была отменена. Уборочная группа ликвидировала последствия стихийного бедствия. Особо отличившихся изолировали в лазарете, заключив под пристальный присмотр медиков, опасавшихся вспышки дизентерии.

Да, кстати, поварскому цеху, что удивительно, объявили благодарность. За старания и прекрасный вкус всех без исключения блюд. Напасть прошла от офицеров стороною. Пронесло. Первокурсников кузьминского набора пронесло тоже. Только в буквальном смысле.

КГБ, МВД, ГАИ, ЦИК, МИД…

Трёхбуквенные аббревиатуры извечно в группе фаворитов. А всё потому, что люди, изобретающие сокращения, воспитаны на традициях постижения азов чтения с неистребимого и весьма распространённого слова, повсеместно начертанного на заборах и стенах обширного государства. Русские скрижали. И ничего тут не попишешь…

МУЦ расшифровывался как московский учебный центр. Старое здание, располагавшееся у Белорусского вокзала на Ленинградском проспекте напротив 2-го часового завода, уже не соответствовало возрастающим требованиям, и Высшая школа КГБ переехала в новые учебные корпуса, возведённые на улице Пельше, дом 4. Для устранения путаницы свежему объекту и было присвоено кодовое имя МУЦ.

Более того. Для маскировки и соблюдения конспирации магазину «Люкс», расположенному на нечётной стороне той же улицы в квартале Олимпийской деревни, был дан тот же номер – цифра 4. Магазин на карте Москвы значился, а вот спецВУЗ – нет. На путеводителях столицы он отсутствовал.

День 29 августа 1986 года стал отправной точкой «великого переселения народов». Хотя, зачем кривить душой? Это сказано слишком громко. Гуннов не было и в помине. Да и Москва, с её многомиллионным населением и неистребимыми гостями не заметила ничего необычного. Кипящий котёл, в котором ежедневно бурлила тьма тьмущая народу, пребывал в своей обычной кипучей деятельности.

Тем временем представители многих наций страны Советов, пройдя курс военной подготовки и снявшись со своей походной стоянки, ринулись в город. Начальство сборов, дав свободу действия слушателям, напомнило им, что добраться до МУЦа следует не позднее вечерней поверки. Иначе… Впрочем, все отлично понимали, чем грозит опоздание.

Табун молодых, задорных, полных сил и желаний тулпаров, вырвавшийся на временную волю горячей струёй пара из закипевшего чайника, устремился селевым потоком в горловину КПП. Им предстояло добраться до станции метро «Юго-западная», а оттуда на маршрутных автобусах № 718, 720 и 752 доехать до остановки «ул. Пельше».

Не все, конечно, сразу отправились с летнего лагеря на зимние квартиры. Кое кто, и таких было немало, предпочли скоростному спринту большой крюк и бросились преследовать интересы иного свойства. Москва полна магазинами, культурными (и некультурными) местами, всяческими точками общепита и славными красавицами. Не стоит сбрасывать со счетов друзей и родственников.

В 18.00 в центральном холле пятого этажа общежития начальник первого курса 9-го факультета капитан Кузьмин осуществил проверку личного состава. Все были на месте. Хм, кто бы сомневался!

Напомнив о предстоящей репетиции церемониала открытия нового учебного года на школьном плацу, Кузьмин распустил подчинённых и направился в учебный корпус, в свой кабинет. Всё шло так, как и должно было быть. В этом, как он считал, была и его заслуга. А хорошие результаты должно поощрять.

Достав из сейфа презент Агаджяна, капитан налил себе полстакана коньяку и выпил его, медленно пропуская янтарный ручеёк по стенкам пищевода. Через две минуты тело расслабленно обмякло, как разогретый пластилин, а взгляд уставился на этикетку с изображением раздвоенной вершины. Домой идти не хотелось. Опять будет одно и то же: холодное отчуждение жены и острые, режущие зрачки дочери.

Он налил ещё и залпом выпил.

Вавилонскую башню не возвели по тривиальной причине – из-за неспособности (а может, из-за нежелания – пойди теперь узнай) найти общий язык. Зодчие и строители, хоть и разговаривали все на арамейском, но придавали одним и тем же словам совершенно разный смысл. И грандиозный проект постигла участь песчаного замка. От сооружения не оставили камня на камне. Весь материал был растащен на бытовые нужды.

Но оставим историю с архитектурой и вернёмся к лингвистике. В частности, к лингвистике на 9-ом факультете. Тут был общий язык. Тот самый. Великий и ужасный, то бишь, великий и могучий. На нём общались все. И угрозы непонимания и разногласий не предвиделось, несмотря на густое обилие омонимов.

Однако русская речь, помимо своей обычной функции, имела здесь ещё одно особое свойство. Она являлась инструментом для освоения восточных и африканских языков.

В последний день пребывания в военном городке старшина Хунагов зачитал список, распределявший слушателей по языковому принципу.

В строю бродило тихое обсуждение:

– У тебя что?

– Амхарский.

– А у тебя?

– Суахили.