- Ситро. Шампанское может пузырями из носика выскочить, да ей шампанское ещё рано, если только ближе к вечеру...

Я успокоилась, почувствовала, что напрасно волновалась, мне ничего не угрожало в этой мужской компании. Я только молила бога, чтобы никто из знакомых меня не запеленговал. Сидела и наблюдала, как они все стараются ему угодить, даже понравиться. А капитан, разговаривая с ними, не переводил с меня своего взгляда, впивался в меня излучающими ласку глазами. Где-то мелькнула мысль: неспроста все это, но зачем ему студентка, когда столько вокруг свободных и ухоженных женщин? Пофорсить, вспомнить молодость? Они всё говорили о каких-то рейсах, штрафах, других неприятностях, у какого-то судна сильным штормом перебило мачту. Я пропускала всё мимо ушей. Один, который сидел напротив, строил мне пьяные глазки. На салфетке что-то написал и незаметно положил под руку. Не разворачивая, я скомкала бумажку и бросила в тарелку. Мой ухажер дождался, пока доела мороженое, и громко произнёс:

- Все, мужики, спасибо, что приютили. Нам пора баиньки, в теплую постельку.

Вот сволочь, коварный гад, как он меня уел. Я тебе покажу, где раки зимуют, теплую постельку. Правильно бабка причитает, не верь мужчинам, обманщики все. Пофорсил перед этими водоплавающими, что такую девчонку подцепил. Мол, смотрите, каков я. Вот никуда не пойду, возьму и приглашу танцевать этого молодого, что напротив, кто он там - вроде моторист задрипанный. Но капитан уже расцеловался со своей старой командой и крепко ухватил меня под ручку: «Пойдём, дорогая ». Я чуть не взвыла от злости. Как мне хотелось в ту минуту развернуться и врезать ему свободной левой, но он ловко перехватил её.

- Вы что, - взвизгнула я, - мне больно! Синяки будут, что за шутки идиотские? В каком свете вы меня выставили? Что они подумают обо мне?

- А что они могут подумать? Нравишься мне ты, я им честно сказал об этом.

- Но это же неправда! Вы же унижали меня перед ними. Зачем?

- Правда, Оленька, сущая правда. Вот такой я старый дурак, влюбился в тебя. Запомни, девочка, любовью нельзя ни обидеть, ни унизить.

- А меня вы спросили? Я же не член вашей команды. И терпеть этого не желаю.

Он отпустил мою руку и молча плелся сзади, попросил не спешить - устал, день был сложный, предложил жвачку. Я взвинтилась: ничего не хочу, только домой, ух и влетит мне сейчас по первое число.

- А ты скажи, что выходишь замуж и задержалась с женихом.

- А жених это вы, что ли?

- Я! А что, не подхожу? Я сегодня, между прочим, экзамен на пятёрку сдал.

Я, конечно, знала все ругательства, кто в Одессе их не знает, еще и свои есть, чисто одесские, похлеще остальных будут, но сейчас про себя выдавила самое мягкое: придурок. Совсем крыша у капитана поехала. Однако странное дело: отвращения к нему не испытывала. Внезапно меня охватил такой смех, будто только что новый анекдот услышала или клоун в цирке остроумием удивил, а цирк я обожала с детства. «Жених» не сдержался и тоже захохотал.

- Открой лучше рот, ругательница, - он протянул мне жевательную резинку. - Обожди, откуси мне немного, не будь жадиной. Она у меня последняя. Я как курить бросил, подсел на эти жвачки. Не могу уже без них. Правда, вкусная? Будешь моей женой, на всю жизнь жвачками обеспечу.

Ну как на него обижаться? Ещё ни с одним парнем я так здорово не свиданьичала. Полдня сплошная ржачка и приколы. Почему он так рано родился? А он как будто бы мои мысли читал, чем не Вольф Мессинг, о котором днями передачу по радио слушала. Говорит:

- Почему ты так поздно родилась, хорошо, что сейчас встретились. Зачем так много куришь?

- Я не курю.

- Не ври, весь вечер на балконе сигарету изо рта не вынимаешь. Бабушка, наверное, ругается?

- А вы что, следите за мной или по компасу адрес мой вычислили?

- Компас - мое сердце, оно подсказывает: это твое, люби эту девушку. Я буду любить.

- Всеволод Иванович, но я замуж не собираюсь, институт надо закончить, на работу хорошую устроиться. Не всю же жизнь маме меня тянуть.

- И ладно, мешать не буду, учись, наоборот, помогать во всём буду. Чарли Чаплина знаешь? Он, когда женился, на сорок лет был старше жены, и дети у них здоровые росли. Счастливая семья. А у нас разница в двадцать лет, понимаю, немало. Но давай попробуем?

Капитан почти вплотную приблизился ко мне, я чувствовала его приятное дыхание с запахом не то земляники, не то малины. И стала отступать назад, пока спиной не упёрлась в акацию. Хотела обогнуть дерево, но ноги с двух сторон обхватили толстый ствол, его крепкие руки меня прижали к нему, я даже не успела защититься. Темнота, глаза в глаза, его губы нежно прижались к моим, не целуя. Мы так стояли долго, целую вечность. У меня онемели и руки и ноги. А он всё не давал мне сдвинуться с места и молчал. Потом нежно стал целовать лицо по кругу - глаза, нос, подбородок, уши. Меня никто так никогда не целовал. У меня стали подгибаться ноги. И, наконец, он потёрся своими губами о мой плотно зажатый рот. Первый же вдох, и он прильнул к моим губам. К своему ужасу, я поняла, что сама хочу и жду этого поцелуя. Мне нечем было дышать, я задыхалась. Я чувствовала биение его сердца, оно громыхало в моей груди. А может, это так стучало моё собственное сердце?

Он больше меня не удерживал, а я не вырывалась. В голове гудело, я чувствовала, как его руки сжимают мою грудь. Кофта съехала под самое горло вместе с лифчиком. Он нагнулся и стал целовать мои соски. Я только шептала: не надо, не надо! Врала сама себе, интересно, что будет дальше?

А он опять впился в мой рот и стал мерно раскачивать меня своим телом. И самое ужасное - его руки, как змеи, нежно ползали по моему телу, а я их не отталкивала. Ждала. Только бы он не прекращал этот поцелуй. Я плыла, я летела, я сама на него навалилась.

Как приятно он говорит: девочка моя, я знал, я знал, что тебе будет хорошо, ты никогда не пожалеешь, пойдём ко мне домой. Он поправил на мне лифчик, кофту заправил, одёрнул юбку, подобрал пояс, весь затоптанный нашими ногами. Сам отряхнул брюки.

- Ну что ты, родная моя, пойдём домой. Ну, ну, приди в себя. Ты где?

Он обнял меня за плечи, и мы тихо, не проронив ни слова, шли по пыльной улице. Временами останавливались и целовались. Постепенно я начала приходить в себя, словно очнулась. В голове застучало: что я, придурошная, творю, совсем рехнулась? Бежать надо немедленно. Но ноги меня не слушались, стали какими-то ватными, отёкшими. Лицо горит, пылает от небритых колючек на его лице. Я хотела поправить сползавший мне на живот самодельный бюстгальтер, попросила его отвернуться. Но он и не подумал:

- Оленька, теперь между нами не может быть никаких тайн. Давай я вообще его с тебя сниму, он только мешается. Без него лучше. - И полез под кофту.

- Нет! - заорала я. - Не подходите больше ко мне, я буду еще громче кричать.

Всеволод Иванович пытался опять прижать меня к себе, шептал в ухо:

- Успокойся, я люблю тебя, никому тебя не отдам. Мы поженимся, я свободный человек. Ты не представляешь, что ты со мной делаешь. Я больше не могу без тебя.

Рыдая, я отмахивалась от него руками: «Не нужно это всё говорить, я не хочу ничего слышать». Но он продолжал настаивать, и от его слов мне становилось всё более мерзко.

- Тебе же было со мной хорошо, я же чувствовал. А будет ещё лучше, поверь. Только доверься мне, девочка моя.

Эти слова окончательно повергли меня в шок. Скорее убежать и никогда не видеть. Как стыдно, какой позор, боже мой, что я себе позволила? Он всю меня облапал.

Я неслась, как угорелая, капитан отстал. Добежав до угла, оглянулась, его не было. Перелезла через забор соседнего двора к себе и мигом к крану, подставила под него пылающее огнём лицо. Меня всю колотило. Хорошо, что сестра Алка с мамой на лето переехали в Черноморку, а то бы сразу учуяли неладное. От меня ведь пахнет его одеколоном, провонялась вся запахом его тела. И хороша же я, скромная студентка, не могла сразу бортануть этого приставучего морячка. А вдруг и это случилось бы, ещё немного, и мне был бы каюк. Фу, как противно. Я ещё и ещё полоскала рот до рвоты. Юрка, дворничихи сын, с дежурства по тропинке под самым домом идёт. Я тихонько свистнула, стрельну у него сигаретку, перебью этот тошнотворный вкус.