Как назвать то мое действие: хитростью? коварством? – Тогда я был уверен: хитростью, но позже ответить так же однозначно, нет, не смог бы…

Я всегда считал себя умным, находчивым, смелым и везучим, а главное, никогда не ошибающимся, и вот на четвертом десятке лет закралось сомнение: а не те ли мои деяния явились причиной гнева богов, и, как следствие, злоключений и ужасов десяти послевоенных лет.

На запад, на родину плывут победители. Забиты трюмы кораблей золотом и серебром, драгоценностями и украшениями, оружием и дорогой утварью.

При попутном ветре под парусами флотилия может за несколько недель преодолеть расстояние от Малой Азии до Греции. При ветрах встречных, когда ход судну придают лишь весла гребцов, плыть придется несколько месяцев. Но если ураганные ветра, ниспосланные разгневанными богами, станут швырять корабли из стороны в сторону, вперед и назад, прибивать к землям, населенным сладостными искусительницами или наоборот, чудовищами, путь растянется на долгие, долгие годы.

Десять лет, целых десять лет добирался я до берегов родной Итаки – столько, сколько длилась сама война. В пути потерял все свои двенадцать кораблей с богатыми трофеями, всех боевых товарищей. В полной мере пришлось познать мне, что такое гнев богов. А более всего возненавидел меня Посейдон, бог морей и океанов, за ослепление сына его, одноглазого великана Полифема. Но разве мог я поступить иначе…

Одно дело беда явилась человеку в виде случайности – бывает, не без этого; другое – по недомыслию, а то и безрассудству. В первом случае человек лишь разведет руками – ничего не поделаешь, такова воля богов; во втором взвоет от злости на себя самого, проклянет миг своей глупости.

Да, мы знали: на острове том живут злобные одноглазые великаны – циклопы, знали, что убивают и едят они людей, и позже, возвращаясь беседами к тому жуткому дню, спрашивали себя – какая же сила черная потянула нас туда? Спрашивали – и не могли ответить.

Было так. Одиннадцать кораблей я решил оставить в бухте соседнего острова, сам же на двенадцатом подплыл к земле циклопов. Прихватив два меха с вином, немного еды, я во главе пятнадцати мужей двинулся вглубь острова. Вскоре мы оказались перед входом в пещеру, по обеим сторонам которого стояли два громадных камня кубической формы. Мы даже не задумались об их назначении, а зря.

А затем я допустил очередную ошибку: вошел вовнутрь со всеми пятнадцатью, не оставив дозорного.

И вот мы внутри просторной пещеры. В одном ее углу – загон для баранов и коз, в другом – емкости с киснущим молоком для изготовления сыра, тут же сам сыр – в корзинах. Посоветовавшись, решили мы: возьмем с собой на корабль несколько сыров – не обеднеет циклоп. И только стали перекладывать сыры в свои корзины, как вдруг…

В пещеру вошли овцы и козы, а за ними… Мы были наслышаны о невероятном росте и силе представителей этого необычного племени, но даже представить не могли, что на земле бывают такие исполины. Обычный муж, встав на плечи такого же, стоящего на плечах еще одного, не сравнялся бы ростом с циклопом; прислонившись плечом к плечу, трое мужей оказались бы уже его одного. Посередине лба единственный глаз с красноватым белком и свирепо вращающимся зрачком; нечесаные, торчащие во все стороны космы волос; громадные бугры мышц на ногах и руках, – от ужаса мы не могли ни двинуться, ни произнести слово. Первым пришел в себя я. По мере сил стараясь унять дрожь в голосе, произнес:

– Прекраснейший и благороднейший из мужей, мы, греки, несказанно рады видеть тебя, высказать свое почтение, и от всей души надеемся, что меж нами завяжется крепкая мужская дружба.

В следующий момент пещеру сотрясло, да так, что с потолка посыпался песок – это засмеялся исполин. Отсмеявшись, прогрохотал:

– Я, Полифем, сын Посейдона, тоже надеюсь на самые приятные отношения. Между вами и моим желудком.

С этими словами он схватил одного из нас за ногу, с жутким ревом прокрутив, ударил головой о стену, после чего впился зубами в исходящее судорогами тело. По широкой нечёсаной бороде, по волосатой груди потекла кровь несчастного, пещеру наполнили отвратительные хлюпающие звуки. Одного съеденного великану оказалось мало, он схватил второго, разбил ему голову и стал поедать. Вне себя от страха бросились мы к выходу, но циклоп, проявив неожиданную для его громадного тела резвость, сместился в сторону, загородив нам путь. После чего закрыл вход двумя камнями – кубами, в щель меж которыми не сумел бы пролезть даже самый худой муж.

– Вот теперь порядок, – ухмыльнулся окровавленным ртом. – О побеге даже не думайте. Просто смиритесь с мыслью, что быть и вам съеденными. И советую не злить меня, в противном случае попадете мне в рот еще живыми.

И вновь захохотал.

Все, мы в ловушке. И всему виной наше… нет, не наше, но мое любопытство: каков он, циклоп, неужели способен испугать меня, Одиссея, все в жизни повидавшего. Оказалось, не все…

Я попытался взять себя в руки, собраться с мыслями. Кажется, удалось.

– Не желает ли достойный сын Посейдона запить трапезу вином? – взяв на полке большую, под стать хозяину, глиняную чашу, я наполнил ее из бурдюка и протянул гиганту: – Это очень хорошее, выдержанное вино.

Полифем присел на пол, взял из рук моих чашу, выпив, мотнул удовлетворенно головой. После чего уперся в меня единственным глазом.

– Как тебя зовут?

– Никто, – ответил я почтительно. – Таково мое имя: Никто.

Исполин протянул мне пустую чашу.

– Налей еще, Никто.

За второй чашей он потребовал третью, затем четвертую, выпив и ее, стал заваливаться на бок. Растянувшись во весь свой громадный рост прямо на каменном полу и, смыкая веки единственного глаза, пробормотал:

– Ты мне приятен, Никто, и в качестве своего расположения я тебе сделаю подарок – съем последним.

После чего громко захрапел.

Я задумался. Убить сонного циклопа не сложно – одновременным ударом множества мечей – в глотку, в грудь, в живот. Но как потом выйти из пещеры, ведь нам, двенадцати, не раздвинуть два громадных камня на выходе, это по силам только ему, Полифему. Следовало придумать что-то иное. Но что?

Со спящего гиганта взор мой переместился на загон, сооруженный из необработанных бревен. А что если…

И уже в следующую минуту, следуя моей команде, одни мужи мечами заостряли конец бревна, другие в дальнем углу пещеры разжигали костер. Только бы не проснулся одноглазый изверг, не узрел наши приготовления. Но нет, хваля вино в бурдюке, я не лгал, оно действительно было выдержанным и крепким.

Готово. Заостренный конец бревна для твердости мы обожгли над пламенем костра и…

Подобно пронзенному стрелою льву… нет, десятку львов… нет, подобно сотне львов взревел от боли Полифем. Вскочил на ноги, выдернул из глаза кол, и тут же вся пещера оказалась залита кровью. Озеро, целое озеро крови.

– Будьте вы прокляты, греки! Напоили меня вином и выкололи единственный мой глаз. О, отец Посейдон, помоги мне расправиться с этими хитрыми двуглазыми малышами.

Циклоп вопил и вопил, и на звуки в пещеру, раздвинув камни, вбежали живущие по соседству циклопы. Благо, успели мы забежать за выступ в стене, и там притаились, ни живы – ни мертвы.

– О, несчастный, несчастный Полифем, кто посмел ослепить тебя?

– Никто, – последовал ответ.

– Ты говоришь «никто» – как это понять? Неужели ты сам себя ослепил?

– Не сам себя, а Никто.

Несколько раз повторили свой вопрос Полифемовы соседи, и каждый раз слышали в ответ: Никто. Бедняга от боли, от отчаянья потерял разум, решили собратья, и, мотая сочувственно головами, один за другим покинули пещеру. Однако, они ошибались: несмотря на жуткую боль, Полифем не потерял способность соображать: за ушедшими сдвинул камни, лишив нас тем самым возможности побега.

Всю ночь плакал и стонал гигант, слал нам проклятья, угрожал страшной смертью. Ползая на четвереньках по пещере, обметая каменный пол длинными прядями волос, хлопал громадной ладонью по полу, но тщетно: предугадывая направление его смещений, мы успевали отбежать в обратную сторону.