Той ночью мы ни на минуту не заснули – бегали от Полифема.

Потерян глаз, единственный глаз, но жизнь течет своим чередом. Утром животных следовало вывести на луг. Циклоп раздвинул камни, но не на всю ширину прохода, а лишь на расстояние широко расставленных ног, и по спине каждого проходящего меж ног четвероногого проводил рукой.

Скинуть одежды и разорвать на полосы – приказал я. Поняв мою задумку, мужи полосами стали привязывать друг друга к нижней части баранов, и те…

Вот и все мои товарищи вне пещеры, внутри один лишь я. Попытался привязать самого себя к животному, но безуспешно. И тогда вцепился я мертвой хваткой в густую шерсть на животе барана, и быстро-быстро перебирая по земле ногами…

Сработала задумка, мы все на воле. Теперь – бегом на берег.

Поднят якорь, прочь, прочь от ужасного острова. К скале, нависающей над морем, подошел Полифем, потрясая кулачищами, стал выкрикивать нам вслед проклятия. И тут я в очередной раз совершил поступок, достойный не зрелого мужа, но хвастливого юнца. Во всю силу легких закричал:

– Знай, злобный Полифем, ослепил тебя я, Одиссей, тот, что солгал тебе, назвавшись Никто.

Взревел циклоп, в злобном отчаянье оторвал от скалы громадную глыбу и швырнул ее в море, на звук моего голоса. Описав длинную дугу и войдя в воду недалеко от борта, глыба подняла волну столь высокую, что чуть, было, не перевернула корабль.

Соединившись с одиннадцатью ожидавшими нас в гавани кораблями, продолжили мы путь на запад.

После нескольких дней пути пристали мы к острову, заселенному племенем киконов. Малые ростом, худощавые, говорящие тихо и мало, производили они впечатление людей мирных, в воинском деле несведущих. Не помню, кому именно пришла в голову эта дерзкая мысль, но мне (да и всем нашим) она понравилась: нападем на киконов, мужей перебьем, а женщин уведем на корабли – быть им нашими наложницами. Потрясая мечами, устремились мы вперед.

Увидев нас, гигантов по их меркам, услышав наши грозные восклицания, киконы беспорядочно побежали. После недолгого совещания мы же решили их не преследовать – нет смысла. Ворвались в их жилища, стали складывать в просторные походные мешки дорогие предметы быта, одежду и украшения. И настолько увлеклись грабежом, что проглядели как киконы, оправившись от неожиданного натиска, предприняли ответную атаку. Уступающие нам в силе и умении сражаться, они значительно превосходили нас численностью – на одного грека пятеро, возможно даже более, островитян. Побросав наполненные мешки, забыв о женщинах, обо всем на свете, рванули мы к берегу. Вслед нам полетели копья, стрелы, камни. Краем глаза уловил я, как, вскрикнув, упал бегущий рядом со мной. Опустившись пред ним на колено, попытался я понять, жив он или мертв, но уже в следующее мгновение мир пред взором моим взорвался красным и померк – это я потерял сознание.

Меня, бесчувственного, истекающего кровью, перекинув через плечо, понес к берегу мой друг и помощник Эврилох. Девять вооруженных воинов, пятясь, прикрывали его и меня щитами. Обо всем этом я узнал через сутки.

Эти сутки – сутки земного бесчувствия – провел я в подземном царстве Аида, там повстречал многих боевых товарищей, и встречи эти отозвались в сердце моем горечью. Внешне те же, что и в прошлой земной жизни, они изменились сутью: и двигались медленнее, и говорили тише, в померкших их глазах не проглядывалось чувств – ни радости, ни торжества, ни гнева.

Вождь вождей Агагемнон, повествуя мне о жене своей Клитемнестре, на пару с любовником вероломно заколовшей его в первый же день прибытия домой, мягко улыбался, словно речь вел о незначительной детской проказе.

Гроза троянцев Ахилл… Здесь, в царстве теней, он вновь встретился с другом своим Патроклом, но не светится счастьем прекрасный лик Ахиллов. Не обрадовал героя даже мой рассказ о боевой доблести его сына Неоптолема, неоценимом его вкладе в нашу победу над троянцами.

Часто, сидя в одиночестве на берегу острова Калипсо, представлял я, как разговариваю с Аяксом Теламонидом. Я произносил самые искренние слова прощения за то плохое, что сделал ему, и Аякс великодушно отвечал: «Ты раскаялся, друг мой Одиссей, и мне этого достаточно, отныне не таю я зла на тебя». И вот я рядом с тенью Аякса здесь, в подземном царстве Аида, и повествую о том, как вымаливал у Агагемнона разрешения похоронить его со всеми причитающимися герою почестями, как горько плакал на похоронах, но реакцией на мои слова мягкая, ничего не выражающая улыбка. А затем, так и не сказав ничего, встал Аякс и удалился.

Еще я разваривал с прорицателем Тересием.

– Не смей сам закалывать животных из стада Гелиоса и людям своим не позволяй, этим вы разгневаете богов-олимпийцев, – сказал он.

С множеством мужей и женщин – близких и просто знакомых – успел я повидаться за сутки пребывания в царстве Аида. В бесконечной череде лиц вдруг мелькнуло предо мной лицо любимой матери моей, Антиклеи, и бросился я к ней, желая обнять и прижать к груди, но ускользнула тень из рук моих. Попытался во второй раз – то же самое. И еще одну попытку предпринял, но и она оказалась безрезультатной.

И вот вновь я в жизни земной… Лицо Эврилоха, моего спасителя, лица мужей, сидящих рядом со мной, излучают неподдельную радость, это приятно, хотя и несколько странно – за прошедшие сутки успел я отвыкнуть от чувств, простых человеческих чувств.

– Ты ожил, Одиссей, как это прекрасно! А мы уже, по правде говоря, потеряли надежду, думали, что душа твоя отлетела туда, откуда нет возврата – в царство Аида.

Не стал рассказывать я друзьям, что побывал в том самом царстве, – все равно не поверят.

– Что со мной произошло? Откуда мы плывем, куда?

И поведал мне Эврилох о злополучной битве с киконами, о том, как истекающего кровью доставил он меня на корабль, после чего сутки пролежал я в бесчувственном состоянии. А еще сообщил, что на острове том злополучном нашел смерть каждый шестой наш товарищ.

Многие мужи греческие, знатные и богатые, пытались добиться расположения молодой красавицы, царской дочери Скиллы, ей же по нраву оказался чернокудрый бог Главк. Однако недолгим оказалось благоденствие великолепной этой пары – выбор девушки вызвал гнев влюбленной в Главка волшебницы Кирки (разумеется, это было до моего знакомства с Киркой) и решила она отомстить Скилле: превратила ее в громадную старуху со скрипящим голосом и уродливым расплывшимся телом. Но и этого волшебнице показалось мало: налепила она на тело это шесть оскаленных собачьих голов. После чего перенесла Скиллу в Средиземное море и определила ей место рядом с засасывающим водоворотом Харибдой. Так несчастная жертва ревности Скилла на пару с Харибдой стала ужасом мореходов. Невозможно кораблю пройти меж двумя этими чудовищами, оставшись невредимым.

И вот пред нами они, Скилла и Харибда. Громко клацая зубами, тянутся в нашу сторону шесть собачьих голов Скиллы. Объяты трепетом сердца товарищей моих, мертвенной бледностью покрыты лица – нет, только не это. Но стоит нам взять в обратную от Скиллы сторону, и затянет в пучину морскую весь наш корабль Харибда. Все ближе и ближе чудовища, и должен я принять решение…

Знаю: проклянут меня в последний миг жизни своей те шестеро, коих вынужден я отдать на растерзание шестиглавой, но иначе – никак. Отстранив от штурвала трепетом объятого, ничего не соображающего кормчего, становлюсь на его место и направляю корабль в сторону Скиллы.

Первой, кого мы встретили на следующем острове, была необъятных размеров девица (если можно так назвать существо женского рода ростом если и уступающее дружку нашему Полифему, то лишь чуть-чуть). Голоском тонким и нежным, весьма странным для ее стати, предложила она нам проследовать за ней – в гости к ее отцу, доброму и гостеприимному царю племени лестригонов. Попытался я втолковать товарищам, чтоб не верили великанше, однако, слишком они были голодны, чтоб внять голосу рассудка. Да и я, в свою очередь, не проявил должной настойчивости, не удержал их от опрометчивого шага – будь, что будет.