Женщины…

И хоть мы называем их малостью, но из-за них ведем войны, страдаем и терпим лишения, бросаем к их ногам нажитое тяжким трудом или отобранное у врага в смертельной битве.

Сил не щадя, добиваемся мы их расположения, а добившись, задумываемся – стоила ли цель тех усилий, что на нее были затрачены…

Как-то утром, в кровати, глядя на меня влюбленно, сказала Калипсо:

– Останься, Одиссей, на острове моем, стань мужем моим, и подарю я тебе бессмертие.

– Бессмертие? – переспросил я удивленно. – Ты предлагаешь мне бессмертие? Даже не знал я, что ты обладаешь чудодейственными способностями.

– Отныне знаешь.

Я задумался. От ответа зависела… нет, не жизнь моя, а нечто несоизмеримо большее.

– Нет, Калипсо, не желаю я бессмертия. Оно ужасно: иссохший, ни на что не годный старик тянет и тянет ненавистную лямку бытия земного, и не имеет возможности ее оборвать.

– Прости, милый, я неточно выразилась. Ты обретешь вечную юность.

Но и на сей раз ответ мой был отрицательным.

– Бессмертие – привилегия богов, и негоже человеку посягать на нее.

Поняла Калипсо сокрытый смысл фразы, и не стала настаивать. Тень величайшей грусти легла на ее лицо.

– Что ж, Одиссей, ты сделал выбор и, надеюсь, не пожалеешь о нем. Но предупреждаю: на помощь мою не рассчитывай.

– Помощь? О какой помощи ты говоришь?

– Милый, ты хоть и мудр, но недогадлив, – ответила Калипсо. – Без помощи моей выбраться тебе с острова будет, ох, непросто. – Выдержав недолгую паузу, поправила себя: – Точнее, невозможно.

Она волшебница и может сотворить что угодно, не может лишь сделать так, чтоб полюбил я ее, возжелал остаться с ней навсегда.

Днями и вечерами сижу я на песке под кроной дерева, гляжу вдаль, туда, где соприкасаются море и небо. Иногда там же, на берегу, остаюсь на ночь. Лежа без сна, извлекаю из памяти троянские годы, веду беззвучные беседы с милыми сердцу товарищами, слушаю их хмельные песни у костра, грубоватые мужские шутки. Странно: на острове царицы Калипсо десять лет войны вспоминаются мне как лучшие в жизни; там же, под стенами Трои, мечталось о тишине и сытости, то есть о том, что ныне ненавистно. Мне ненавистен нынешний покой, надоела любовная нега, меня тошнит от изобильной еды и сладких вин.

Иногда думаю: а может дело не в неимоверных трудностях и лишениях военных лет и не в скуке нынешней, а в моей – всем и вся – неудовлетворенности? А за этой мыслью – еще одна: если все же удастся мне достичь берега Итаки, обретет ли хоть там душа моя долгожданный покой?

Как бы то ни было, но однажды я не выдержал. Если не желает Калипсо предоставить мне корабль, сделаю сам. Разумеется, не корабль, и даже не лодку – простейший плот. Я опытный мореход, и понимаю, что на плоту выходить в море – безрассудство, но лучше смерть в пучине, чем прозябание на этом опостылевшем, ненавистном острове. Чувствую: еще совсем немного, и я, подобно Аяксу Теламониду, лишусь разума и наложу на себя руки.

Одинаковой длины бревна связаны лианами в прямоугольник; кое-как установлен, закреплен руль, точнее, подобие руля. Посередине палатка – к арматуре из изогнутых веток привязаны тесемками старые, плохо пахнущие шкуры зверей. Долго на морской волне этой жалкой постройке, разумеется, не продержаться. Но сделать плот качественнее, не имея инструментов – никак. Нет даже топора, и деревья мне приходится рубить и очищать от веток мечом, тем, что подарила мне Калипсо еще в первые дни моего появления на острове. Ладно, как сделано, так сделано. Осталось только столкнуть сооружение в море. Тоже непросто самому, без помощника.

– Может, останешься, любимый? – тихо молвит женщина, в момент ставшая слабой и беспомощной. Услышав твердое «нет», обхватывает лицо ладонями, заходится в беззвучном плаче.

И вновь, как семь лет назад, я в море. Только на сей раз один – все товарищи мои, все до единого в царстве Аида: кто-то съеден безумным Полифемом, кто-то шестиглавой Скиллой, кто-то убит лестригонами и киконами, кого-то засосала пучина морская. Я один, один во всем мире, я точка меж двумя бесконечностями – бирюзовой искрящейся снизу и ярко голубой сверху. Я не знаю, где нахожусь, и куда несут волны мой громоздкий, натужно скрипящий плот.

Вот и все. Случилось, что должно было случиться: вознесенный на гребень волны плот разваливается, бревна разносит в разные стороны. Благо, произошло это недалеко от берега, и добраться до него вплавь мне не составило труда.

Очередной остров на моем нескончаемом пути из Трои в Итаку. Чем встретит меня этот? Вряд ли чем-то хорошим.

Я ошибся: люди, эту землю населяющие, оказались на удивление добрыми и отзывчивыми. Царь их, Алкиной, проникся ко мне жалостью и заверил, что поможет добраться до греческого берега. Жизнь сделала меня недоверчивым, и сразу я не поверил Алкиною, однако царь не слукавил: уже через несколько дней на корабле, им предоставленном, плыл я на восток, в Грецию.

Даже не верится: я на родине, на Итаке. Душа моя переполнена чувством глубочайшей признательности Алкиною и его людям. Я машу и машу вслед отходящему от берега кораблю, и лицо мое залито слезами. Только когда корабль исчезает из виду, я отправляюсь в путь.

Мне известна здесь каждая тропка, каждый ручеек, каждый овраг и пригорок. Если идти прямиком через лес, то уже часа через три – четыре я выйду к своему дворцу.

Радостно напевая, шагал я по родной земле, когда вдруг вспомнил разговор с тенью Агагемнона в подземном царстве Аида: «Не доверяй женщинам, Одиссей, – сказал мне вождь вождей, – не доверяй им всем вместе и каждой в отдельности». «Но Пенелопа, жена моя, не способна на низкий поступок, – с жаром возразил я. – Я уверен в ее преданности, в ее любви ко мне». «Я тоже не сомневался в любви ко мне Клименестры, – горестно усмехнулся Агагемнон, – однако был ею и ее любовником коварно заколот в первый же день своего прибытия домой».

Остановившись, присел я на пригорок, задумался, и результатом раздумий явилось: доверие – доверием, да мало ли что… После чего скинул я одежду свою и проволок ее по земле, и суму переметную проволок, осыпал дорожной пылью тело, лицо, волосы и превратился в жалкого скитальца – бродягу.

Пастух был немолод, худ и сутул. Он хрипло покрикивал на баранов и, если крики не помогали, бил их по бокам длинной хворостиной. Я узнал его по слишком крупному, загнутому книзу носу, более того, даже имя вспомнил – Евмей. Не называя имени своего, поприветствовал пастуха. Однако, ответного приветствия не услышал. Пройдясь недоверчивым взглядом по моим истертым лохмотьям, запыленным волосам, прошипел Евмей беззубо:

– Кто ты, незнакомец, как оказался здесь?

«Незнакомец» – неплохо звучит, подумал я. Буду надеяться, что останусь таковым для всех жителей Итаки, с коими сведет меня судьба в дальнейшем.

Вдохновенно лгал я Евмею: воевал под стенами Трои под началом царя земли этой Одиссея, после войны побывал во многих землях средиземноморских – и в Египте, и в Финикии, и в Ливии… Однажды наш корабль подвергся нападению пиратов, все находящиеся на нем попали в плен и были проданы в рабство. Определенный гребцом на финикийское торговое судно, сумел я бежать, но был схвачен вновь, на сей раз разбойниками сухопутными. Однако, сумев перетереть путы на ногах, бежал вновь и вот, в конце концов, оказался на Итаке. Надеюсь здесь встретить вождя своего, хитроумного Одиссея, и служить ему до конца дней своих. Глядя в старые, слезящиеся глаза пастуха, не мог я понять – верит он мне или не верит. Как бы то ни было, но Евмей пригласил меня к себе в хижину, накормил и, указав на старый тюфяк в углу, сказал:

– Поживешь у меня. Это твоя кровать.

Полночи не спали мы, разговаривали… Хотя, «разговаривали» – слово не совсем верное, потому как, по большей части, говорил Евмей (живя в уединении, этот словоохотливый муж испытывал большую потребность выговориться, и в моем лице нашел благодарного слушателя). Наводящими вопросами я старался подтолкнуть его речь в нужное мне русло, и вот что услышал: со всех земель греческих на Итаку прибыли мужи, количеством более ста. Будучи уверенными, что Одиссей уже никогда не вернется, они обосновались в его дворце, поглощают мясо животных из его стад, пьют вина из дворцовых погребов, а главное, требуют, чтобы Пенелопа, Одиссеева жена, выбрала одного из них своим мужем. Боясь гнева женихов, женщина не может прогнать их, но по мере сил тянет с ответом. Сын ее Телемах, в свою очередь, ненавидит женихов, но он один противостоять такой толпе не в состоянии.