Подавленный, униженный, медленно взошел я на корабль и приказал выйти в море. Когда корабль отошел от берега, ко мне приблизился Эврилох и тихо спросил, куда плыть. В ответ я лишь пожал плечами: не знаю, я ничего уже не знаю.

Но позже, волю мобилизовав, сумел я восстановить свой всегдашний облик – уверенного в себе, никогда, ни в чем не сомневающегося мужа. Голос мой негодующий разнесся по всему кораблю:

– Выше строгого запрета оказалось любопытство ваше – а что ж там, в мешке Эоловом, что таит от нас Одиссей, наверное, сокровища бесценные? Теперь вы знаете что – восточный ветер. В результате мы отброшены от берега родины, такого близкого… И утеряна надежда, что когда-нибудь его достигнем.

Молчат мужи, в смущении величайшем понурили головы.

– Ладно, – махнул я рукой, – что сделано, то сделано, и время вспять не повернуть. Но хочу я услышать клятву, что больше никогда и ничего не совершите вы вопреки моему указу.

Вмиг просветлели лица спутников моих.

– Клянемся! Клянемся!

Нет, невелика цена клятв, хоть это клятвы мужей, прошедших через тяжелейшие испытания военных лет.

На острове Тринакий, куда мы высадились для пополнения запасов воды и еды, паслись стада бога солнца Гелиоса. Предупреждал меня прорицатель Тиресий в царстве Аида: ни ты, ни люди твои – не смейте убивать священных животных, их смерть вызовет гнев божий. Поведал я об этом спутникам моим и услышал в ответ: «Что бы ни случилось, Одиссей, животных этих мы не тронем. Даже не приблизимся к ним». – «Клянетесь?» – «Клянемся».

Не предполагали мы, что задержимся на острове надолго, однако, поднявшаяся буря не позволила нам выйти в море. День на глазах преобразился в ночь; молнии с жутким грохотом разрывали темень, являя взору людскому непрерывный поток воды. Благо, успели мы заранее отвести корабль в безопасную бухту, не то б быть ему разнесенным в щепки.

Прошла неделя, вторая, третья. Буря утихла, но не настолько, чтоб выйти в море. Голодные и отощавшие, мы вышли из пещеры и разошлись по острову в надежде подстрелить какую-нибудь живность. Безуспешно – ни дикой козы, ни кабана, ни даже зайца. Прошло еще несколько дней, голод стал невыносимым, и стали роптать мужи: рядом с нами пасутся тучные стада, а наши желудки пусты – разве это справедливо? На мои многочисленные повторы: «Забив хоть одного животного, мы вызовем гнев богов, и нашлют они на нас смерть страшную», следовал один и тот же ответ: «Нет смерти хуже, чем смерть от голода».

И однажды, когда я спал (как и с сумою Эола – один и тот же воровской прием), они вытянули из стада барана и закололи его.

Я проснулся от запаха жареного мяса, схватившись за голову, закричал от ужаса. Бессмысленно было взывать к совести мужей, оставалось только гадать, какой будет месть богов.

Вскоре стих дождь, прояснилось небо. Взойдя на корабль, вышли мы в море, но уже через трое суток поднялась буря, подобная той, трехнедельной давности. Громадные, водяные валы поднимали нас до самых черных туч и низвергали до дна морского. Одна из волн, черная, зловещая, взмыв над кораблем, застыла на минуту, словно давая нам возможность попрощаться с жизнью земной, после чего обрушилась на нас всей своей мощью.

Оказавшись под водой, я успел подумать: вот и настал конец моему земному существованию, сейчас предстану пред Аидом, и определит повелитель подземелья, кем мне быть в его царстве. Однако, не этот миг был последним в моей земной жизни. Рядом со мной вдруг вынырнуло из глубины грубо отесанное бревно (это была мачта), и я сумел схватиться за него. Целый день носило меня по бушующему морю; к вечеру, вконец обессиленный, разжал я руки – будь, что будет. И вдруг ветер стих, ослабли волны, и одна из них вынесла меня…

Сколько времени пролежал я без чувств – не знаю. Приоткрыв глаза, встретился взглядом с громадной черепахой. Мы долго глядели друг на друга, пока черепахе это не наскучило, и, неспешно перебирая четырьмя ногами, она направилась к воде. Проводив ее взглядом, попытался я вспомнить, что предшествовало моему появлению здесь, на незнакомом берегу, и вскоре пред мысленным взором явилось: громыхающая и вспыхивающая темень… безумный вой ветра… волны высотою с Олимп… грохот раскалывающегося корабля, пронзительные крики товарищей… Всех их, всех до единого поглотила пучина, одному мне повезло. Повезло ли? Что ждет меня на острове этом – опять встреча с чудовищами? Горькие слезы потекли из глаз моих. Поднявшись на ноги, нагой (платье во время бури стащила волна), голодный и обессиленный, побрел я вглубь острова.

Вдоль тропы росли кизиловые деревья. Забрасываемые в рот маленькие черные ягоды если и заглушали голод, то совсем немного. Однажды передо мной пробежал заяц, головы не поворачивая, мазнул по мне кровавым глазом и тут же скрылся в кустах, а еще раз прямо из-под ног, громко хлопая крыльями, взлетел фазан. Мне оставалось лишь вздыхать грустно: эх, был бы лук…

Вдруг – девичьи голоса. Сразу даже закралось сомнение: не плод ли это моего воспаленного разума? Но нет, в самом деле: на широкой поляне, усеянной цветами всех цветов радуги, играли в мяч девушки. Зайдя за дерево, я стал наблюдать за ними. Через какое-то время неловко брошенный мяч полетел в мою сторону; побежавшая за ним девушка, увидев меня, испуганно вскрикнула. Тут же и остальные воззрились на меня. Впрочем, уже в следующее мгновение все они стыдливо отвернулись. Лишь одна из них, светловолосая и пышногрудая, ни малейшего смущения не испытывая, продолжала глядеть на меня, обнаженного. Она неспешно скользила взглядом по мне сверху вниз и снизу вверх, еще раз, и еще, и каждый раз подолгу задерживалась на середине.

Ее звали Калипсо, и была она царицей этого острова.

Вечером того же дня вымытый и растертый благовонными эссенциями, одетый в дорогое длинное платье вкушал я на пару с Калипсо изысканные яства и пил пряные, зажигающие кровь вина. А еще удивлялся переменчивости судьбы: только вчера, словно щепку ничтожную, швыряло меня по бушующему морю, сегодня же я вознесен на такие вершины блаженства, о которых даже не мечтал.

Женщины…

Из-за женщины, одной-единственной, началась величайшая в людской истории война. Соблазнённая внешностью Париса, сына царя Троянского Приама, его жаркими речами и обещаниями прекрасной жизни своенравная, невоздержанная Елена бросила муженька своего Менелая и уплыла с велеречивым троянцем за море. Горя желанием отомстить жене и ее похитителю, Менелай на пару с могущественным братом Агагемноном собрал огромное войско и двинулся войной на Трою. В той войне, продолжавшейся долгие десять лет, погибло множество мужей греческих, погибли все мужи и женщины, старики и дети троянские, и закончилась она – ах, ах, ах – умилительным примирением Елены с Менелаем.

Из-за женщины война эта чуть было не закончилась поражением греков. На десятом году войны потребовал бог Аполлон, чтобы отдал Агагемнон свою наложницу Хрисеиду ее отцу Хрису. Агагемнон отдавать не пожелал, и тогда разгневанный бог-стреловержец наслал на греческое войско мор. Цари греческие обратились к Агагемнону с просьбой не противиться Аполлону. Но непреклонен был Агагемнон в своем нежелании отдавать Хрисеиду, и тогда обратился к нему Ахилл: «Из-за внутрисемейных раздоров братца твоего прозябаем мы долгие годы на чужбине, рискуем жизнями своими, ты же не желаешь поступиться такой малостью, как наложница». «Ах так, наложница – это, по-твоему, малость? – воскликнул грозно Агагемнон. – В таком случае поступим следующим образом: Хрисеиду я – так и быть – отдам отцу ее, но взамен заберу у тебя твою наложницу, Брисеиду. Надеюсь, ты не расстроишься из-за такой – как сам выразился – малости».

Чуть было не бросился Ахилл с мечом на Агагемнона, лишь в последний момент сдержался. Однако, в знак протеста против произвола вождя вождей перестал принимать участие в боях с троянцами. Более того, обратился к матери своей, богине Фетиде, чтоб упросила она Зевса наслать на греков мор, да страшнее недавнего, насланного Аполлоном. Рассуждения его вид имели такой: пусть всему войску – и воинам, и царям – станет ясно, что значу я, Ахилл, пусть проклянут греки Агагемнона, посмевшего бросить мне вызов. Зевс просьбу Фетиды выполнил, после чего мор стал выкашивать греческое войско целыми дружинами, а то и племенами. Не заступись за нас жена Зевса Гера, померли бы все.