Ну все, доехали. Остановился. А эти двое – о народ интересный! – никак не успокоятся, продолжают ругаться. Граждане, говорю, приехали. Конечный пункт – станция Бессарабка.

Тот, что постарше, что рядом со мной сидел, сует мне пятерочку; я тянусь за сдачей – там по счетчику что-то около пятидесяти копеек, – а он только отмахнулся. Э! – говорит, – какая сдача, себе сдачу забери. Вышел, закурил нервно. А второй, что сзади, продолжает сидеть. Сидит, сидит, не выходит. Сопит тяжко, что-то там бормочет возмущенное, наконец, выдает в полный голос. Мне говорит или самому себе – не очень-то понятно. Но по-русски.

– Этот человек, он думает, что он меня кормит, поит и на такси возит. Он думает, что я ему чем-то очень сильно обязан. А разве это правильно, а? Вот скажи, правильно? Я лично думаю, что неправильно. И пускай он ничего такого не думает!

Достает из кармана пять рублей, мне протягивает – на, бери.

Прикидываешь! – меньше пятидесяти копеек по счетчику, а получил червонец. Вот как бывает в жизни.

По Ялтинской набережной прогуливаются два армянина. Степенно, неспешно, как и должно прогуливаться по Ялтинской набережной.

Оба не первой молодости, с животиками. У одного белоснежные брюки, синий в полоску верх, у другого белоснежные брюки, бордовая – с пуговичками на воротничке – тенниска. Очень выдержано. Можно сказать, изысканно. Разговор ведут о чем-то таком – не то, чтобы очень важном (все-таки Ялта, ну), но и не совсем ерундовом, потому как такие респектабельные граждане просто не могут об откровенно ерундовом.

Прямо по курсу холодильная установка с мороженным. Двое подходят, останавливаются, вдумчиво выбирают. Один выбрал «Крем-брюле», второй – «Магнат». Мороженщик достает из холодильника, вручает покупателям исходящие морозным дымком пачки. Гражданин в бордовой тенниске достает из кармана, кладет на стекло холодильника красноватую купюру, после чего оба отходят, аккуратно разворачивая обертки.

Отошли метров на десять.

– Мужчина! – орет мороженщик. – Мужчина!

Тот, что платил оборачивается, сдвигает удивлением густые брови, живенько трусит назад.

– Инч сузум? Что такое? Что случилось, га?

– Вы сдачу забыли, – протягивает мороженщик две мелкие купюры.

Армянин некоторое время стоит молча, чешет в глубоком раздумье темечко, пытается врубиться – в чем дело.

– Вах, как ты меня напугал, – произносит наконец, и, добавив еще несколько эмоциональных словосочетаний на родном наречии, возвращается к приятелю.

– Ну что могу сказать… Хата неплохая.

Грубый скуластый фейс, на голове шапка из меха норки, на ногах добряче растоптанные черные гавнодавы. Вчерашний селянин, сегодняшний городской деляга. Звать Леонид Иванович.

– Красиво, ничего не скажу. Чувствуется, для себя делал. Давай, хозяин, скидывай чуток – и возьму.

Разведясь с женой, продаем квартиру. Половинка полученной суммы – ей, половинка – мне, добавляем к половинам и покупаем – кто что хочет.

– «Чуток» – это сколько?

– Ну хотя б пятерку.

«Пятерка» – это пять тысяч долларов.

– Ничего себе – «хотя бы». Пять тысяч это уж никак не «хотя бы». Нет, столько скинуть, конечно же, не смогу.

– Брось. Что та пятерка – ерунда по нынешним временам.

– Ну а если так, то почему торгуешься?

– А потому, что потому. Принято так – вот почему.

– Ладно, если принято, то так и быть, скидываю. – Секунду размышляю – сколько же сказать. В ситуациях, подобных нынешней, одно слово равно труду нескольких месяцев. Тут тебе не на базаре торговаться при покупке пары килограмм помидоров. – Штуку скидываю.

– Да ну, штука – это несерьезно. Хотя бы четыре.

– Две.

– Три.

– Ладно, – соглашаюсь, – пусть будет три.

Продана квартира. Жаль немного, вложил я в нее, что говорится, часть души – в стенах ниши; в спальне – на всю стену и до потолка – шкаф – купе; розовая датская кухня на заказ, дорогущая плитка… Но ничего не поделаешь – такова се ля ви.

Брокер мне потом рассказал, что моя квартира чуть ли не десятая по счету, купленная этим типом. И останавливаться не собирается, поручение брокеру: «если что-то интересное на Подоле появляется – сразу же давай мне знать», – остается в силе.

Прошло более полугода. Звонок на мобильный. Леонид – тот самый – Иванович.

– Слушаю, Леонид Иванович.

– Слышь, тут такая у нас тут ситуация… Пришла бумаженция, что за тобой долг имеется по электричеству – двести гривен.

– Так что ты хочешь?

– Ну как что… Погаси долг.

Блин! Это ж встречаться, тратить время.

– Так ведь брокер все тогда проверил, и ты проверил – никакого долга не было.

– Ну а я откуда знаю. Может какой-то перерасчет. Короче, пришла бумажка, и я заплатил по квитанции двести гривен, так что ты мне отдай, пожалуйста. Что это я должен за тебя платить…

Подойдя к оговоренному месту встречи, с ходу протягиваю две сотни. Деляга берет их, что-то хочет сказать, сует мне бумаженцию какую-то – на, мол, посмотри, если не веришь, – но я поворачиваюсь и быстрым шагом ретируюсь. Что мне тебя слушать, жлоб хренов.

Прошел еще год. Звонок на мобильный.

– Это Леонид Иванович.

Что за Леонид Иванович? Ага, вспоминаю не без труда, этот тот разбитной скупщик подольской недвижимости, яркий представитель новой городской аристократии.

– Что надо?

– Тут, Григорьевич, такое дело, понимаешь, там ту твою хату сверху затопили, и пропал свет в хате. Ни света, ни напруги в розетках. На автоматах выход есть, а в хате – ничего. Короче, не могу найти разводную коробку, входную. Ты не подскажешь – где она?

– Послушай, я сейчас в кафе сижу с народом, и не очень трезвый. Давай как-нибудь потом о коробках – розетках. Потом, хорошо? Мне сейчас ну никак не до них.

Нажимаю на красную кнопочку. Пытаюсь вспомнить, о чем повествовал развеселой компании. Только вспомнил, только рот раскрыл, чтоб продолжить – опять звонок. Он. Ах ты ж скотина…

– Григорьевич, ты это… Ты, пожалуйста, не бросай трубку. В смысле, не разъединяй. Я тут всю стену обшарил, всю ее обстучал, не могу найти коробку. Мне входной провод нужен, понимаешь.

– Слушай, ты, чертыло рогатый, не звони мне больше! Никогда! Понял? Я тебя не знаю, и знать не хочу.

Разъединяюсь.

Звонит.

Не беру трубку.

Опять звонит.

Опять не беру. Отключаю звук.

Больше не звонил. Никогда.

Иерусалим. Первый по значимости Город у христиан, первый у иудеев и третий (после Мекки и Медины) у мусульман. Пуп Земли. Место, вокруг которого бьются копья на протяжении последних двух тысячелетий. Нет, не двух, а трех – и того тысячелетия, что предшествовало нашей эре. Евреи с ханаанами, римляне с евреями, крестоносцы с сарацинами, турки с арабами, англичане с турками, арабы с евреями. Что говорить, нескучный городишко.

Церковь Гроба Господня. Пере – переполненность чувствами и эмоциями – ничего себе, вот здесь, прямо здесь… Вот прямо здесь – о! Прямо здесь похоронен Он.

Я – атеист (может, правильнее агностик), но и у меня кожа рук в мурашках. Жена, выстояв в небольшой очереди, опускается на коленки, целует выложенное плитами место. Мне это кажется не слишком гигиеничным, но молчу, не комментирую. Ага, попробуй, скажи что-то такое…

По узкому проходу движется поп, грек, машет кадилом. Крупный нос, густые черные брови, густая черная в завитушках борода – красавец поп. Вытянув из кармана джинсов несколько купюр, выискиваю средь них десятку, кладу греку в специальную торбу. Грек на купюру ноль внимания (так же, как и на все остальные), продолжает торжественный свой ход.

Следующая по экскурсионному регламенту святыня еврейская. Храм Давида.

Храм… Ну не совсем тот храм, что в нашем представлении храм – и площадь небольшая, и интерьер такой, что скромнее не бывает. Но все равно… Все равно святыня. И изволь, всяк входящий, проникнуться.