За очередной паузой очередное возражение:

– Не знаю никакого Сергея Иваныча.

Я заглянул в лицо – все измазано кровью. Черт побери, неужели ошибся… Неужели не он…

Вытянув из кармана носовой платок, я протянул дядьке: на, вытри. Дядька неловко заелозил клетчатой тканишкой по лицу, но лишь еще больше размазал.

– А кто ж ты тогда, если не Биток?

Каким-то глуповатым получился вопрос. А впрочем…

– Быня я. Кликуха моя – Быня. А вообще я – Вован. Володя.

– Но когда-то был Битком…

Вопрос? Утверждение? Не знаю сам – я вдруг растерялся.

– Нет! Я Быня. – И тыльной стороной ладони промокнув разбитые губы, заговорил глухо, отрывисто: – Я раньше в спорте был… на ковре… а потом – травма, и все… и уже не выступал. А потом вообще стало хреново… Короче, с головой у меня… Болит. Вот.

Господи, неужели ошибка? Иль все ж врет? Вообще-то, не похож он на ловкача – лицедея, уж очень примитивен. И эта болезненная заторможенность… О господи!

– Послушай. Семнадцать лет назад тот человек, на которого ты похож, – он здорово избил меня, ни за что.

– Меня тогда вообще здесь не было. Я тогда в другом городе жил. Не в этом.

Я огляделся по сторонам. Поняв, что представление закончилось, зеваки разбрелись. Уже никто не обращал на нас внимания, никому мы не были интересны.

– Ладно, пойдем.

– Куда?

– Туда, где кран – тебе лицо нужно вымыть.

– Не пустят.

– Пустят.

На мой стук в стеклянную дверь какого-то учреждения сторожиха хмуро дернула подбородком – чего тебе? Я указал на лицо в крови, но тетка раздраженно махнула рукой – нет, проваливайте, много вас таких, с рожами окровавленными, каждого к крану пускать – воды не хватит. Первая реакция на продемонстрированную мною купюру была вялой – давай, давай, проходи, не задерживайся. Однако когда я выудил из кармана купюру иную, номиналом вдвое больше первой, тетка толстый свой зад от стула оторвала, подойдя к двери, приоткрыла ее узенько, впрочем, достаточно для того, чтоб пролезла денежка.

– Что надо?

– Лицо помыть. Ему.

– Ладно, пусть заходит. Токо быстро. А ты останься.

Ну, народ. Без бабок она и маму родную не впустила б. И все нынче такие, все. Все, все, все…

– Иди, мойся, – сказал я Быне, – подожду тебя здесь.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем подождешь?

– Володя, клянусь, ничего плохого больше тебе не сделаю. Я тебя с другим спутал, понимаешь?

Быня зашел в дверь и проследовал по направлению, заданному теткиным пальцем.

Когда вымытый он вышел из здания, я протянул ему веерок купюр. Солидный веерок – и количеством, и номиналом. Не сомневаюсь, такой суммы Быня не держал в руках уже лет и лет…

– Держи, Володя. Похоже, я в самом деле спутал тебя с другим, по кличке Биток. Извини. Это компенсация.

Дядька отрицательно замотал головой, и я успел удивиться: неужели от денег отказывается? Но нет, он лишь в третий раз повторил: – Я не Биток, я Быня. А звать меня Володя.

– Да, да, ты говорил.

Быня держал в руке купюры, не спешил их прятать. Толь не полностью отошел от хлопков по лицу, толь сумма компенсации потрясла, толь, в самом деле, мыслительные его способности были здорово приторможены. В какой-то момент мне стало его жалко. Очень. Аж в груди защемило от жалости. А еще невыносимо стыдно: господи, кого ж я избил – слабого, ущербного, а главное, безвинного.

– Володь, прекращай бабками светить – спрячь.

Он послушно положил деньги в карман.

– Ладно, – коснулся я ладонью его предплечья, сжал легонько, – извини, не злись.

Быня вздохнул, сморщил лоб, соображая. Интересно, о чем думы этого человека? Иль, может, нет их вовсе, дум…

– Так что, Володь, мир? Скажи, что больше не злишься. А, Володь? Ну скажи: больше не злюсь. Ну чего ты, а? Чего молчишь?

Ничего не ответив, Быня двинулся по улице.

Я ее заприметила еще в помещении автовокзала, у кассы. Подумала: знакомое лицо, но не черты, а выражение. Откуда-то я знаю эту женщину, но откуда? И ужев маршрутке, бегущей в наш городок, вдруг осенило: а не Юлия ли это, одноклассница моя?

Она? Нет, все ж не она. По той хотя бы причине, что не может быть эта пожилая морщинистая женщина моей ровесницей. И все же она, Юлия. Но как изменилась… Именно про такое говорят: разительно.

Слышала, она долгое время была в Греции, на заработках. Или в Испании. Или там и там. Неужели греческий климат (или иберийский) так плохо воздействует на внешность… Жара… Да, там летом, считай, пекло. А еще изматывающий труд. Хотя, вряд ли такой уж изматывающий… Все ж Европа, двадцать первый век. Кстати… По телевизору видела – там красивых женщин очень, ну очень не мало. Красивых, моложавых, ухоженных. Причем, не только в среде аристократической, но и в рабоче-крестьянской. Можно предположить, что они – испанки да гречанки – на каком-то генетическом уровне приспособились к жаре, и их кожа не сморщивается от солнца так сильно, как у оказавшихся там северянок. Как у нее, у Юлии. О господи, словно трещины на выжженной солнцем почве. Ладно, надо бы подойти, поздороваться, заговорить, а то неудобно как-то, – в одном классе как-никак учились. Только осторожней, чтоб только не дать почувствовать – словами, мимикой, – как она изменилась, поплохела.

Ох, время, время, как меняешь ты людей. Хотя, не всех. Кого-то вообще не меняешь, или самую малость, а кого-то – даже в лучшую сторону…

Или все же не она?

– Простите, вы Юлия? – над сиденьем чуть склонившись, обращаюсь к женщине.

– Юлия, – кивает женщина. – А вы… – смолкает, вглядываясь мне в лицо.

– Юлечка, ты что, не помнишь меня? В одном классе учились.

Женщина глядит на меня пристально, пытается вспомнить, это у нее не сразу, но получается.

– Галя?

– Ну да, Галя, – улыбаюсь в ответ.

– Ой, Галя, – машет головой, – как ты изменилась. Тебя и не узнать…

А ведь драку можно было избежать, просто не ввязываться в перепалку с теми идиотами. Жаль, конечно, что мысль эта здравая посетила меня уже в больнице, после операции.

Ввязался. Их двое. Один из них вцепился в мой реглан, потянул на себя, и тот оказался у меня на голове; второй треснул по реглану, видимо, ногой или кастетом, и прямо в нос. Внутри головы что-то взорвалось, разорвалось, разлетелось ослепительными искрами. Кровь полилась струей в палец, так из крана течет вода. Те двое, увидев лужу, дали ходу. Льется кровь, и льется, лужа подо мною все шире и шире, – ну все, думаю, помру сейчас от потери. Но нет, в какой-то момент краник оказался… не то, чтобы перекрытым, а прикрученным – струя стала значительно тоньше. Сознание, оставаясь на удивление ясным, явило мысль: срочно в больницу.

У обочины – целая вереница тачек. Да только не берут: один водила, глянув на мою залитую кровью физиономию, молча мотнул балдой – нет, мол; второй, правда, одарил объяснением: «Ну как же мне тебя брать, ты ж мне весь салон замараешь». Отказал и третий, гандон штопаный, гад примороженный. Четвертому я назвал сумму где-то втрое больше номинала, заверил, что ничего не испачкаю, и он, как бы нехотя, согласился. «Только ты это… ты как-то поаккуратней, чтоб мне после тебя не вымывать».

Пока, прикрывая лицо платком, шел к машинам, и потом переходил от одной к другой, ощущал на себе сочувствующие взгляды прохожих. Ни один, однако, не остановился. Сердобольная женщина в платочке, с кошелкой, воскликнула: «О, господи-боже, да что ж это такое творится!» Ей поддакнул немолодой дядечка: «Посередь дня так избить человека… И откуда в них столько злости».

Далее, в коридоре перед дверью приемного кабинета я выслушал монолог санитарки.

– Ото тильки вымою, так знову позалывают, – пожаловалась она непонятно кому (а может, мне?).

Ну вот, сейчас мне только выражать сочувствие бедненькой труженице здравоохранительной отрасли, объяснять ей, что не заливать пол возможности как бы не имею.