— Ты что, Юрка, рехнулся? Ничего они мне не сделали, что тебе сразу всякие ужасы в голову лезут?

— Так, а чего ты тогда плачешь?

— Да просто работа там такая тяжелая, кухня у них оказывается наверху и надо по лестнице все время бегать вверх и вниз, а она такая узкая и крутая, и подносы такие тяжелые. Я вообще не знаю, как я там ни разу не упала. У меня до сих пор руки и ноги дрожат и еще туфли так трут. Я еле до конца работы дожила, а еще нужно было с ними убирать и посуду мыть, — начала сбивчиво рассказывать она. — А хозяин этот, скотина такая, он мне ничего не заплатил, — на выдержав снова начала плакать она.

— Как не заплатил? Вообще ничего?

— Мне там давали чаевые, я сначала не хотела брать, а потом подумала, что я их заслужила, работа ведь тяжелая. А он потом в конце забрал у меня эти деньги и дал мне из них же пятьдесят шекелей, а остальные себе забрал. Представляешь, там было еще пятнадцать, так он эти несчастные пятнадцать шекелей себе в карман сунул, и говорит мне, это и есть твоя зарплата, у нас здесь хозяева официантам не платят, они работают за чаевые.

— Врет, такого быть не может.

— Конечно, врет, — всхлипнула Рита. — Это он решил, что мы с тобой такие дурачки. Он там наговорил, что будет смотреть за мной, как за ридною дочкою, — передразнила она, — а мы с тобой уши и развесили, даже не спросили, сколько они мне платить будут. Вот он и решил, что мне можно не платить вообще.

— Знаешь, Ритка, — задумчиво сказал Юра, — а ты ведь сейчас очень правильно сказала. Мы сами виноваты в том, что он тебе не заплатил. Ну, кто на работу устраивается и о зарплате не спрашивает. Местные первым делом об этом спрашивают, и это нормально. Работать-то идешь ради зарплаты, так чего же стесняться?

— Да я это тоже понимаю, но язык как-то не поворачивается. Нас ведь как учили, трудиться на благо общества, строить светлое будущее и все такое, а деньги должны были нас интересовать в последнюю очередь.

Потому мы и постоять за себя не можем, что нас учили бороться только за дело Ленина и коммунистической партии, и чтобы жила лишь страна родная, а за свои собственные жизни бороться не научили.

— Я, кстати, вот этого «моего» каблана тоже не спросил, и он, наверное, тоже думает, что я дурак и правильно, между прочим, думает.

— Да, а что у тебя с ним, кстати? Ты хоть дозвонился до него?

— Дозвонился, — неохотно ответил Юра.

— Ну, и что он сказал?

— Что он совсем забыл, что сегодня он не должен был работать, так как у его брата свадьба.

— Чушь какая-то, как он мог это забыть?

— По-моему, тоже это чушь. Врет он что-то, только зачем, не понимаю.

— Ну, а что дальше?

— Сказал, чтобы завтра я его опять ждал там же, завтра он будет работать.

— И ты пойдешь?

— Знаешь, схожу в последний раз, но что-то я уже ему не верю.

— А если он приедет, ты сначала спроси, сколько он тебе будет платить.

— Спрошу, конечно, только мне что-то и работать у него расхотелось. Ну, ладно, ты ложись спать, а я уже буду собираться.

— Как же ты пойдешь, если всю ночь не спал? — вздохнула Рита, которой стало жалко брата.

— Да я подремал немного, и потом неизвестно, может, опять вернусь.

И он таки вернулся, снова проторчав на том же перекрестке полтора часа. Каблану он больше звонить не стал, и так стало ясно, что тот его на работу не берет. Но зачем он говорил ему стоять и ждать утром, так и осталось непонятным. Эта загадка так мучила их и, кстати, Сашу с Беллой, которым они рассказали о своих приключениях, тоже. Юра даже подошел к местному соседу, с которым они не разговаривали, рассудив, что местные, а тем более «марокканцы», должны все-таки понимать психологию друг друга, Юра спросил у него, зачем этот человек говорил ему ждать его два утра подряд, а сам, по-видимому, и не думал его забирать.

— Да очень просто, — не задумываясь, ответил тот. — Ты ему не подходил, он сразу это понял и решил тебя не брать на работу.

— Ну, хорошо, а почему же он мне сразу этого не сказал?

— Не хотел огорчать тебя, — с понятной только ему логикой объяснил сосед. — Поэтому он сделал так, чтобы ты сам догадался.

— Ничего себе, — только и смогли сказать остальные, когда Юра передал им слова соседа. — Так они что тут все полные идиоты? И никому ни в чем нельзя верить?

— По-видимому, так, — подвел итог Саша. — Понимаете, там у нас все работы были государственные. Поэтому обманывать никому особого резона не было. А здесь все частное, и каждый норовит ухватить у другого хоть какой-нибудь кусок. Поэтому нужно научиться себя защищать.

— Ну, хорошо, — вздохнула Рита, — первые уроки мы вроде бы как получили и вернулись к тому, с чего начинали, то есть никакой работы у нас опять нет. Придется продолжить читать объявления.

— Знаете, — вздохнул Саша, — мне, наверное, тоже скоро придется объявления читать. Я ведь сегодня говорил с хозяином насчет тебя, Юрка, думал, может можно будет тебя к нам устроить. Да где там. Хозяин мне объяснил, что сейчас производство караванов сокращается. Люди не хотят селиться во временных домиках, тем более что и места под них выделяют далеко от городов. У тех, кто там живет, машин ведь нет, а это значит, что они до работы добраться не могут, а детям в школы и садики далеко. В общем люди бросают эти караванные поселки и перебираются в город. Он сказал, что скоро начнет увольнять лишних рабочих и, в основном, русских, а арабов оставит.

— Интересно, а он, что у вас араб?

— Да, нет, еврей.

— А чего ж тогда он своих будет увольнять, а арабов оставлять?

— Так для него арабы гораздо больше свои, чем мы. Это, наверное, не просто понять, но они хоть и враги, но свои враги. А мы для него чужие, — попытался объяснить Саша.

— Ой, Сашка, не мудри, — не выдержала Белла. — Свои, чужие. Да он просто понимает, что среди русских молодых почти все с образованием и долго у него работать не будут. Освоят язык, подтвердят дипломы и уйдут. А арабы останутся. Вот ты, например, что собираешься всю жизнь оставаться у него простым рабочим?

— Ну да, я уже курсы себе нашел. Я ведь инженер-электрик по образованию. Пройду курсы, получу разрешение на работу электрика, а потом буду пытаться устроиться по специальности.

— А жить на что будете во время курсов?

— Так в том-то и дело, что, если я отработаю семь месяцев, и хозяин меня уволит, я буду получать пособие по безработице все время, пока буду учиться. Это 70–80 процентов от зарплаты, и Белла еще ж будет работать. Так что мы-то проживем, — виновато сказал он, — а вот вас нужно как-то устроить.

— Ну, что ж, — фальшиво бодрым голосом объявила Рита, — давайте снова почитаем, что тут предлагают. Может, что-нибудь еще найдем.

— Только знаете что, ребята, — решительно сказал Саша, — вы неправильно ищете работу. Нужно искать то, что вам подходит, а не то, куда вы подходите.

— Не понял, — Юра недоуменно уставился на друга, — давай, объясни.

— Да очень просто, у нас на работе ведь полно русских, так нам в самом начале устроили лекцию о том, как устраиваться на работу. Лекцию читал психолог, вернее, читала, это была женщина. Так она сказала, что русские не могут устроиться на приличную работу, потому что сами себе вредят во время интервью. Вот работодатель спрашивает у русского, сможет ли он справиться с тем-то и тем-то. А тот отвечает, что он надеется или, что он думает, что сможет. И все. Этими словами, я думаю, я надеюсь, он сам себя губит. Хозяин понимает это так, что человек сам в себе сомневается, сможет ли он справиться с работой. А израильтяне отвечают не так. Они даже, если ничего не знают и ни черта не понимают в этой работе, все равно говорят, конечно, я это знаю, сто процентов, я это умею. И говорят очень уверено. И им верят и берут на работу.

— А потом, что они делают, если ничего не знают?

— А потом, если их уже все равно приняли, то их учат и все дела. Поэтому сейчас мы ищем что-нибудь приблизительно подходящее и вы звоните туда. А если спросят про опыт, скажете, что, конечно, есть. Поняли? И про зарплату тоже сразу спрашиваете. Это вы тоже поняли?