— Что же мне теперь делать? — продолжала допытываться несчастная, все еще не веря, что так тяжко проработала совершенно даром.
— Как что? — удивилась работодательница. — Продолжай работать, разве тебе не нравиться заниматься с детьми? Ты же учительница.
— Но ведь у меня же нет зарплаты, — опять попыталась объяснить ей учительница.
— Ну так что? Зато у тебя есть работа, — вполне серьезно ответила ей служащая и занялась своими делами, показывая, что инцидент исчерпан.
Интересно, почему они считают, что мы можем работать без денег, размышляла Рита по дороге домой. Наверное, мы действительно сами виноваты, потому что стесняемся поднимать вопрос о деньгах и еще потому что соглашаемся работать за самую маленькую зарплату. А как же не соглашаться, если так трудно найти работу? У нас ведь нет сбережений как у них, и нет родственников, которые могли бы одолжить деньги или помочь найти работу. И мы даже толком пока не знаем, как можно получить пособие по безработице. И что же мне теперь делать? Вот пусть Вовка только объявится, я ему сразу скажу, что согласна работать с ним. Вот только, что он придумает на этот раз? А пока придется пойти с соседкой Оксаной на хлебозавод, если хотя бы туда возьмут.
Хлебозавод, было уже последнее, на что решались «олимовские» женщины. Да и решались далеко не все, уж больно работа там была тяжелая, и унижений приходилось терпеть предостаточно. «Мужние» жены, у которых был, по крайней мере, хоть один добытчик в семье, туда не ходили, и работали там только одиночки с детьми или женщины предпенсионного возраста, которым вообще уже никакая работа не светила. Кстати, постоянно там работали только арабы, которым хозяин завода доверял больше, чем русским, а русских женщин набирали только три раза в неделю, два раза утром и в ночь с субботы на воскресенье, но и эти три раза тоже почти никто не выдерживал, кроме Оксаны, которой деваться было некуда, уж так у нее сложилась судьба.
Оксана, сама по национальности русская, приехала в Израиль с мужем евреем и двумя детьми. Здесь она родила третьего и надо сказать, на нее огромное впечатление произвели и роды с обезболивающими уколами и огромное приданное для новорожденного, которое, как оказалось, вручают здесь мамам в роддоме. Пока они с мужем учились в ульпане и получали достаточно денег на них самих и на детей, все шло хорошо. Потом Оксана, которая была по специальности учительницей музыки, пошла учиться в ульпан Бет, а муж ее стал искать работу, но исключительно по специальности. Какую работу по специальности мог найти здесь средней руки фотограф, было непонятно. Чтобы снимать свадьбы и другие торжества, нужна была дорогая аппаратура, хорошая команда и деньги на рекламу. У него не было ни одного, ни другого, ни третьего, а детей кормить было нужно. Помыкавшись и не желая, как другие мужчины пойти работать на стройку или на какой-нибудь завод, он нашел самый лучший выход из положения, правда, для себя самого, а именно, просто сбежал от семьи и пристроился у какой-то женщины со стабильным доходом, готовой его содержать. Оставшись одна с тремя маленькими детьми, Оксана еще раз доказала, что настоящие мужчины это женщины. Во-первых, несмотря на то, что официально она не была разведена с мужем, она добилась того, что ее признали матерью-одиночкой и стали платить прожиточный минимум на троих детей и дали государственную, то есть бесплатную четырехкомнатную квартиру. Другая на ее месте на этом бы и успокоилась и перебивалась вместе с детьми на пособие, с которым от голода не умрешь, но ничего лишнего и позволить было нельзя ни себе ни детям. Но Оксана была не такая. Ее дети не должны были жить хуже, чем те, у кого кормильцами были и мать, и отец. Продолжая учиться, теперь на курсах для подтверждения диплома учителя музыки, она бралась за любую работу, чтобы ее дети были хорошо одеты, ходили на занятия в платные кружки, раскатывали на велосипедах, скейтбордах и роликах, как в общем-то, детям и полагалось.
Сначала она подрабатывала по вечерам на заправке или на мойке машин, официанткой в свадебных залах, и разносила флаеры. Потом она открыла для себя хлебозавод и стала ходить туда. Все это она как-то рассказала Рите, рассказала просто так, улыбаясь, а, не жалуясь и не требуя сочувствия. С тех пор для Риты она стала чем-то вроде символа мужества и терпения и теперь, идя к ней Рита старалась тоже себя не жалеть, а относится к тому, что ей придется пойти на такую тяжелую работу, как к интересному приключению.
В конце концов, все в жизни надо испытать, хотя бы чтобы потом было с чем сравнить, говорила она себе по дороге. Да и посмотри на Оксану, она же работает, не умирает, и ты не умрешь, хотя чего стоит уже только одно то, что встать нужно будет в четыре утра.
Но она встала, проклиная все на свете, сделала себе бутерброды и взяв с собой, как и советовала ей подруга, свой самый старый и страшный спортивный костюм и не менее страшную косынку, которую при других обстоятельствах в жизни бы не надела, и отправилась на остановку ждать первый автобус. Оксана уже была там, рядом с ней стояли еще несколько горемык, которых злая судьба также безжалостно выгнала в такую рань из дому. А больше никого на улице вообще не было. Первый автобус пришел в пять утра, они доехали в нем до нужной остановки, потом еще долго шли пешком. Рита, прожившая к тому времени уже почти год в Кирьят-Ате, оказывается даже не имела понятия, что в этой стороне тоже есть жизнь. У проходной завода уже стояли несколько женщин, терпеливо ожидая, когда охранник соизволит выйти к ним и отберет тех счастливиц, которым сегодня удастся, простояв четырнадцать часов у конвейера, заработать целых семьдесят шекелей. Рита и Оксана тоже встали в очередь и не успели они переброситься несколькими фразами с другими женщинами, как сзади подошли еще люди и вскоре за ними выросла приличная толпа.
— Ну, сегодня охраннику будет над кем поиздеваться, — сказала одна женщина, — вон какой у него большой выбор.
— Да, сегодня, наверное, он меня не возьмет, — вздохнув, откликнулась другая, — сегодня молодых много.
А что? — испугалась Рита, услышав то, что они говорили, — может еще быть, что на работу не возьмут? И окажется, что мы еще и даром приехали?
— Не волнуйся, тебя возьмут, — шепотом успокоила ее Оксана. — Молодых и симпатичных они всегда берут. Это пожилые женщины переживают, их берут потом в последнюю очередь.
Рита тут же почувствовала себя виноватой. Из-за нее эти женщины могут не получить работу, а им ведь, наверное, она очень нужна. Но ведь мне тоже она очень нужна, попыталась оправдаться она перед собой, и я не виновата, что я молодая и, чего скромничать, хорошенькая. И потом все равно меня тоже могут не взять. Где же этот чертов охранник? Почему он продолжает спокойно сидеть за воротами в своем домике, когда здесь уже собралось столько народу?
Оказалось, что охранник ждет мастера, который скажет ему, сколько человек брать сегодня, и вот тогда-то он и выйдет и сможет вдоволь потешиться, выбирая одних только по одному ему известным критериям, и безжалостно отсылая домой других. А пока им ничего не оставалось, как только покорно стоять и ждать. От скуки Рита стала прислушиваться к разговорам соседок, которые уже успели объединиться или наоборот скорее разбиться на небольшие группки. Во всех группах в основном обсуждали все те же полуфантастические истории о том, как кто-то из олимов случайно на улице или в супере или еще где-нибудь разговорился с израильтянином, и тот оказался очень богатым и влиятельным человеком, и устроил всю семью на хорошие работы, или купил им мебель, или подарил им свою еще далеко не старую машину, или вообще, если это оказалась одинокая женщина, взял ее и ее ребенка на полное содержание. Других тем для разговоров в этой очереди не было.
Рите уже стало надоедать выслушивать эти глупости, когда, наконец подъехал небольшой автобус. Из него высыпали арабы, человек пятнадцать во главе с высоким и очень красивым парнем. Рита бы даже залюбовалась им, если бы он не дополнил свой наряд, состоявший из хороших дорогих футболки и джинсов и классных кроссовок, по женски завязанным под подбородком клетчатым платком, точь-в-точь таким, как и у осточертевшего всем нормальным людям вождя палестинского народа, обезьяноподобного Яссира Арафата. Равнодушно глянув на собравшуюся толпу «русских», он прошел вместе со своими людьми в заветную калитку, с готовностью распахнутую перед ними охранником-израильтянином и, бросив ему небрежно несколько слов, исчез в глубине заводского двора. И тут вдруг Рита поняла, что имел в виду Саша, когда сказал, что арабы и евреи здесь враги, но они свои друг для друга. Они выросли здесь на одной и той же земле, они учились в школах почти по одинаковым программам, они десятками лет работают вместе на одних и тех же заводах и скорее всего и мыслят одинаково, в том смысле, что «русские» и для тех и для других чужие, пришельцы, от которых еще неизвестно чего можно ожидать, и которые вполне реально могут потеснить и тех и других с насиженных мест.