«Пора кончать с этими привычками… – вяло подумала она и с трудом перевернулась на другой бок, почти уткнувшись лицом в стену. – Нет больше княжны. Нет никого и ничего из прошлой жизни… Нет и прошлой жизни… А, может быть, нет и жизни… ничего нет…»

Шушуканье за спиной, едва возникнув, сразу пропало. Выздоравливающая девушка не хотела больше слышать ничего и не слышала. Шарканье ног по ковру, звяканье переставляемых стаканов, скрип стула под грузным телом сиделки, шуршание аккуратно прикрываемой двери. Для неё этих звуков в её всё ещё нежизни не существовало.

Светлые воспоминания детства – это лёгкие белоснежные облака на голубом небосводе. Море света и тепла, любви и ласки, радости и счастья. Милый добрый рара, строгая, но бесконечно нежная mama, сёстры, долгожданный братик – бедненький Алёшенька. Блеск двора, любовь и почитание подданных, крепость родственных уз с могущественнейшими монархами Европы – как всё это оказалось фальшиво!

Чёрная краска на белое с голубым наползала постепенно Лицо papa становилось всё более растерянным и виноватым. Мешки под глазами, впалые щёки, тёмная, с серым оттенком кожа – бедный, бедный papa! Что он мог сделать?!

Mama с её истериками и головными болями, с её безграничной верой в какое-то необыкновенное, последнее чудо, способное вернуть то, что уже безвозвратно ушло.

Их, родителей, шепот о какой-то шкатулке в Гатчинском дворце… Первый год начала века… Первый год начала предыдущего века… Император Павел I…

Вот уж такие древности, как шкатулка пра-пра-прадеда, девочку вообще не волновали. А вот первый год начала этого века звучал более определенно – это же год ее рождения! Именно она родилась в первый год начала двадцатого века. И при чём тут какой-то полусумасшедший пра-пра-прадедушка? Которого и убили-то (хотя это очень, очень, очень нехорошо) потому, что император не должен быть ненормальным. Нет-нет, это тёмное пятнышко из истории Семьи лучше и вовсе никогда не вспоминать – и зачем только papa и mama шептались об этом? Надвигавшаяся грозовая туча была посерьёзнее канувшего в небытие сумасшедшего полушута Павла I.

Сначала papa сложил с себя обязанности Главнокомандующего, потом отрёкся от престола, затем и вовсе – арест Семьи. Да, это была катастрофа. Чёрная краска вокруг сгустилась настолько, что стала совершенно непроницаемой. Чернота окружила их, Семью, со всех сторон. Неопределённость униженного положения, неудобства спартанской жизни, холод, недостаток питания. Царское Село, Тобольск, Екатеринбург…

Но в тесном кругу Семьи всё ещё было светло и небезнадёжно. Нет, эта мерзкая чернота не посмеет разорвать последний рубеж, отделяющий её от помазанников Божиих. Это невообразимо. И этого не случится никогда.

Но ЭТО случилось.

В чёрном-чёрном городе стоял чёрный-чёрный дом. В этом чёрном-чёрном доме была чёрная-чёрная комната. В этой чёрной-чёрной комнате поселился чёрный-чёрный Ужас. Этот чёрный-чёрный Ужас протянул свои чёрные-чёрные щупальца… и закричал грохотом разрывающих барабанные перепонки выстрелов: «Отдай твою жизнь!!! А-а-а!!!»

– М-м-м…

На этот раз стон был негромким. Девушка проснулась от звука собственного голоса и приоткрыла глаза. Новая сиделка в высоком накрахмаленном чепце напряженно повернула в её сторону голову и замерла.

«Надо притвориться, что сплю». – Больная снова закрыла глаза, с шумом выдохнула застоявшийся в груди воздух и задышала мелко, но беззвучно. Тишины в комнате больше ничего не нарушало, если, конечно, не считать бешено бьющегося от страха сердца. Девушка выдержала несколько минут и вновь открыла глаза. В освещенном настольной лампой углу комнаты был виден силуэт женщины в чепце, читающей книгу.

Она перевела рассеянный взгляд на потолок и прислушалась к биению своего сердца. Удары становились реже, а боль всё сильнее. Она видела серый потолок с подёргивающимися отчего-то бликами света. Теперь она могла позволить себе кое-что вспомнить. Зачем? Может, чтобы вновь помучить себя? Потому что боль физическая, боль сердечная не идёт ни в какое сравнение с нестерпимой болью душевной? Может для того, чтобы научиться жить со своими воспоминаниями? А может для того, чтобы уж умереть окончательно?

Во всяком случае, выздоравливающая девушка вспомнила и твёрдо уяснила для себя: город не был чёрным-чёрным. И комната, полуподвальная комната особняка в Екатеринбурге, тоже не была чёрной. Всё было серым. Конечно, серым. А если ещё точнее – всё было бесцветным. Ах, когда же начали пропадать цвета из её жизни? И запахи? И ласкающие слух звуки? Да, да, всё это стало исчезать из её, из их жизни незаметно, постепенно и очень давно. Теперь даже непонятно – было ли это? Вернее, то?

Лёгкие белоснежные облака на голубом небосводе… Жизнь, полная надежд и веры в будущее. От них, детей, многое скрывали. Но они видели гораздо больше, чем думали об этом взрослые. Старшие сёстры были, конечно, более осведомлены о трудностях реальной жизни. А она, младшая из сестёр? Знала ли она, чувствовала ли, что грядут ужасные изменения? Маленькая девочка в кружевных белых платьях, шалунья, непоседа и хохотушка. Да на что ей было что-то знать? Она не хотела и не знала ничего, кроме того, что жизнь – прекрасна, mama и papa – лучшие mama и papa на свете, а сама она – великая княжна. Принцесса, царевна, умница и красавица. И все её очень любят, потому что и она всех очень и очень любит.

Да, ещё она знала, что у неё имеется свой полк – 148-й пехотный Каспийский великой княжны Анастасии Николаевны полк. Вот как он назывался, это она выучила наизусть. И она даже дважды участвовала в праздничных парадах и лично принимала, сидя на лошади, рапорт командира. Ну разве можно ещё в чём-то быть неуверенной, если по одному лишь движению твоего миниатюрного мизинчика тебе готовы служить и отдать свои жизни эти прекрасные воины? Эти могучие красавцы-офицеры с горящими от любви к ней и Отечеству глазами?

Нет-нет, о том, что существует на свете серый цвет, а тем более цвет чёрный, она предпочитала не догадываться. Ну а о том, что серый цвет, а потом и чёрный способны перекрыть все остальные цвета, она не догадывалась совершенно искренне.

Тот день ничем особенным не выделялся в длинной череде унылых, сменяющих друг друга вот уже больше года дней. День да и день себе. Летний ли, зимний – какая разница? И зимнюю стужу пережили они не одну, и весеннюю распутицу, и зной июньский, июльский, августовский… Год 1917-й, 1918-й… Неужели так же уныло придёт и год 1919-й, 20-й и 21-й…? Какие-то революции, какие-то бесконечные смены властей – белые, красные… Что это такое? Они что – все вокруг – сошли с ума? Совсем забыли Бога? Временное ли Правительство или правительство рабочих и крестьян – это что, реальность абсурда? Или абсурд реальности?

Только лицо у papa становится всё серее и серее, мешки под глазами и впалые щёки бросаются в глаза всё больше и больше. И mama чаще плачет, чаще болеет. Ольга недавно перенесла нервный срыв, Алёше стало хуже, он уже ослаб настолько, что не может держаться на ногах. А в остальном – всё до слёз однообразно. Одни и те же лица, одни и те же имена. Доктор, повар, горничные, служанки. Все милые и верные Семье люди. Охрана – и та почти не меняется, даже с приходом к власти большевиков.

Хотя нет, именно в последние дни перед тем, страшным днем, посмевшим прорвать невидимую завесу от окружающего чёрного Ужаса, всё чаще стали слышны новые фамилии: Голощёкин, Юровский, кажется, Люханов, какие-то «латыши» из непонятной ЧК.

Но ведь ничего не предвещало прихода этого чёрного Ужаса, хотя он и копошился повсюду вокруг их Семьи. Наоборот, именно в последние дни, как никогда, затеплилась надежда. Власть большевиков в июле 1918-го трещала по швам. Даже она, встретившая своё семнадцатилетие в кольце плотной стражи молоденькая девушка, знала о том, что в огне сопротивления большевикам почти весь Урал, Сибирь. Что Украину уже заняли немцы, на севере, в Мурманске, – англичане. Набрала силу Добровольческая белая армия. Антисоветские мятежи – в самых разных городах, в том числе и в Москве.