«И то, и другое. – Кивнула сама себе в отражении Ната. – Я чувствую нелепость, глупость, опасность своего положения тут. Николай Георгиевич раздражён, злится, что моё содержание обходится ему слишком дорого… кстати, я ведь так и не отдала приготовленного изумруда! Сегодня и отдам. Сейчас пойду в канцелярию, а в приёмной попрошу передать ему, что я прошу… в общем, посетить меня… попозже… вечерком, как обычно. И что он так долго не приходил? Обиделся?»

Она разгладила пальцами морщинки, улыбнулась сама себе, заколола в собранные волосы несколько заколок с блестящими стекляшками, выпустила за ушами по прядке волос, тут же улёгшихся по плечам крупными локонами.

– А что? Хороша! – Она повертелась, оглядывая всю себя в зеркальном отражении, поправила сзади пояс-бант, а потом снова приблизила лицо к поверхности стекла, разглядывая чуть заметные морщинки.

«Нет, так больше нельзя. Назначу себе срок – не больше, чем через месяц, съеду. Хватит недовольства, хватит неопределённости. У меня, в конце концов, имеется, чем расплатиться за переезд. Уеду в Германию. А вообще-то нет, в Данию. К бабушке. Вот и всё, об этом хватит. А записки янычара… конечно, над ними я ещё поработаю. Но только волнуют они меня всё-таки излишне – как научиться работать и не волноваться от написанных глупостей? А может всё-таки не глупостей? А может во всём этом есть смысл? Ну вот, опять морщинки обозначились!»

С досады Ната даже притопнула ножкой. Потом она сделала глубокий вдох, прошлась медленно по комнате, цокая каблучками по свободному от ковра паркету, улыбнулась, встряхнув головой. Взялась за ручку двери и прошептала:

– Там написаны глупости. А если даже и не совсем глупости, то меня это не волнует. Ну вот даже ни капельки!

Она вышла из своей комнаты, прошла через анфиладу небольших светлых холлов с несколькими дверями в комнаты для прислуги. В просторном тамбуре охранник подал ей меховое манто.

– Спасибо. – Ната застегнула пуговицу-застёжку и через секунду уже была на улице.

Отыскать по адресу дом в небольшом городе оказалось очень легко. А вот нажать на кнопку, выпирающую из круглого отверстия старомодного звонка советского образца у двери, обитой коленкором, тоже, несомненно, пережившей и застой, и перестройку, и новые времена, оказалось трудно.

«Ну, давай, – подбадривал себя Саша, уже не в первый раз поднимающий руку к кнопочке. – Эта встреча может решить всё. Если и здесь не найду понимания, то может случиться катастрофа. Бумаги придётся выбросить. Это мой последний шанс».

Он не решился набрать номер квартиры на домофоне у подъезда. Почему-то он подумал, что не сможет объяснить, кто он и зачем тут появился в такую рань, тревожа старого человека. Лучше объяснять всё, глядя в глаза хозяевам. Не факт, конечно, что дверь откроют, если он проникнет в подъезд. Могут поглядеть на него через глазок и переговорить кратко через запертую дверь. А результат от того, будет ли он в подъезде у двери или у двери подъезда на улице, может быть одним и тем же. Но, однако, быть к хозяевам хоть чуточку ближе казалось более надёжным. Неужели последний шанс не оправдается?

И тут Сашу бросило в жар – да что он такое думает? Одна только постановка вопроса о судьбе доставшихся ему таким необычайным способом бумаг почти преступна. Ну можно ли судьбу таких уникальных записей ставить в зависимость от чего-либо? Как бы ни отнеслась к записям бывшей Великой княжны старушка, возможно, уже выжившая из ума, если только она вообще жива, записи ведь не станут от этого менее ценны для него, Александра?

Всю дорогу, пока он ехал сюда, дремал на диванчике автовокзала, он думал о той, чьёму перу принадлежат записи на разрозненных листочках. Он перечитывал уже распознанные текстовые фрагменты, перебирал остатки не идентифицированных ни по какой теме листков, крутил в руках лист с нечитаемой и довольно объёмистой надписью, и всё больше убеждался, что всё это – воспоминания женщины, которая пишет сама о себе, хотя и в третьем лице, от имени несуществующего автора.

Она – Анастасия, чьи останки, как считается, найдены и уже похоронены вместе с другими останками царственной семьи в Санкт-Петербурге. Однако официальным сообщениям Александр доверять не мог – то, о чём писала автор на разрозненных листках, убеждало его, что подлог в идентификации останков возможен. Тем более, некоторые специалисты всё-таки остались не согласны с результатами официальной экспертизы, да и церковь не признала похороны останков законными.

Только сама Анастасия могла знать, как она могла уцелеть в лихолетье, растянувшееся на десятилетия. Как её пытались ликвидировать в Китае, каким образом судьба забросила её обратно в Россию, опустив практически на самый низ социальной лестницы. Как она стала женой врага народа, а её дети – детьми врага народа. Как она выживала в военные годы, этапированная в Казахстан вместе с другими несчастными, лишёнными в одночасье всего. Что ей приходилось преодолевать, спасая себя и детей от голода. Как она жила без паспорта, по справке о том, что её муж – враг народа, преодолевая ежедневно по 7 километров пешком туда и обратно лишь для того, чтобы отметиться в отделении милиции. Как помогал ей в самые критические моменты турецкий талисман, один за другим теряя свои драгоценные камешки, выменянные порой на кусок хлеба. И как одновременно с потерей камней талисман приоткрывал шаг за шагом скрытую в нём тайну.

Шесть крупных камней скрывали под собой шесть букв, складываемые в два слова вокруг центрального паза, где когда-то находился огромный бриллиант, ставший платой за её побег из взорванного несколькими минутами позже особняка. Центральный круглый паз был гладок и пуст. Тройка слева и справа скрывали слова: ТАМ БУЛ. Она поняла, что кто-то ТАМ, в городе, изображённом на талисмане, БЫЛ. Но КТО? Это оставалось для неё загадкой.

Анастасия рисковала жизнью, скрывая турецкий талисман от властей и каким-то образом умудряясь прятать его во время многочисленных обысков у неё, как у жены врага народа. Она берегла его, отковыривая сначала крупные драгоценные камни, потом мелкие бриллианты. Когда отковыривать стало нечего, а тайна так и не раскрылась, она сама, собственными руками, изуродовала золотое изделие до неузнаваемости.

Окончательно уничтожить талисман или сдать его частями на вес золота она не решилась. Во-первых, жизнь мало-помалу наладилась. А во-вторых, дети подросли, и ей больше не приходилось прикладывать титанических усилий к выживанию.

С началом хрущёвской оттепели она получила официальное уведомление из силового ведомства о том, что её муж, Павел Лазарев, реабилитирован посмертно за отсутствием состава преступления.

Да, она уже не жила на грани выживания. Она работала на нормальной работе, её дети сами работали, получив высшее образование. Она даже получила от государства благоустроенную квартиру. А когда, вырастив внуков, она поняла, что вдруг стала старой, беспомощной и никому не нужной, то она вновь вспомнила о тайне, которую завещал ей разгадать красавец-турок, погибший при её спасении, и которую она так и смогла разгадать.

Разглядывая украдкой, закрывшись на крючок в своей комнате, то, что осталось от талисмана, она мучительно думала над его разгадкой. Почти ничего она уже не помнила из расшифрованных и погибших записей старого янычара, переданных ей тем же красавцем-турком. Почти ничего она не помнила из языков, которыми раньше владела в совершенстве. Почти никаких воспоминаний не осталось у неё из того времени, когда она была юной и счастливой… когда весь мир представлялся ей исключительно в бело-голубых тонах…

Она ощущала подступающую к ней вместе со старостью стену непонимания. Кроме всего прочего, она поняла, что катастрофически теряет зрение. Весь мир постепенно погружался во мглу – ещё год-другой, и она совсем ослепнет. Она знала, что слывёт полупомешанной, и с каждым прожитым днём всё больше чувствовала отчуждённость от мира, в котором ей уже нет места.