Она шептала и аккуратно составляла все чайные принадлежности обратно на поднос. Настроение её улучшилось, будущее казалось неясным, но радужным.

– Скоро уеду отсюда. Не знаю, куда, но придётся ехать к родственникам. В Англию? А может, в Данию? Нет, в Германию. Да, это моя вторая родина.

Она хотела немедленно, прямо сейчас отковырять самый левый из оставшихся камней, изумруд, приготовила нож, принесла на стол шкатулку, вытащила из шёлка талисман и залюбовалась.

– Нет… только не сегодня. Какая прелесть! А вот завтра с утра – непременно.

Большой изумруд формой чуть сплюснутого овала лежал на столе, искрясь гранями, рассыпая вокруг себя лучистый зеленоватый ореол, но Ната не замечала эту волшебную игру света. Всё её внимание было приковано к ямке от изумруда – овальному ровному пазу, в котором рельефно обозначился некий символ, больше всего напоминающий русскую букву «Т». Одна чёрточка вертикальная, с утолщением снизу и наискось отрезанным кончиком, другая чёрточка – горизонтальная, сидящая прямо на вертикальной и точно так же наискось срезанная слева и истончённая справа.

«Что это такое? Скорее всего – буква, но может и некий символ, имеющий определённый смысл, что-то вроде иероглифа. Тайна… – Сердце её забилось тревожно и радостно. – Тайна раскрывается».

Она задумалась, подперев подбородок рукой. Что может обозначать этот знак, так похожий на русскую букву «Т»? Есть ли в других, знакомых ей алфавитах, подобные буквы? Она долго перебирала в уме различные значки-буквы и убедилась, что ни в одном языке, кроме русского и турецкого, нет именно такой буквы. Похожие – есть, но именно такой…

«А как же ямка от бриллианта? Ведь если под изумрудом спрятана буква, то и там должно было бы быть нечто подобное?»

Ната переместила взгляд на ровную большую ямку посередине, пригляделась, поворачивая талисман и так, и этак, подышала на него, протёрла, поводила подушечкой мизинца по круглому донышку, снова поднесла к глазам – нет. Никаких символов на ровной поверхности не было. Потому что золотое углубление было идеально ровно, без единой царапинки, а так отполировать паз после того, как из него вынули камень, было невозможно. Да и не до этого было её «другу», когда он расплачивался за шанс к её спасению.

– М-да. Тайна пока не раскрывается.

Ната завернула талисман, закрыла его в шкатулке, а тетрадь с записями старого янычара достала и внимательно осмотрела. Листы с тонкими линиями для письма – вполне современная тетрадь.

«Ах, да, «друг» говорил, что несколько поколений переписывали эти записи, уже не понимая вложенный в них смысл. А первоначальную запись, причём сразу зашифрованную, но понятную в кругу янычар, сделал прадед «друга», последний из уничтоженной элитной султанской гвардии».

Конечно же, Ната помнила ту жуткую историю об уничтожении янычар в Константинополе в 1826-м году, её преподносили как акт дикости мусульманского мира. Весь мир потрясло тогда публичное и как бы напоказ выставленное злодейство. Тридцать тысяч, весь состав отборнейшей турецкой гвардии, безоружными были приглашены на стадион и там безжалостно расстреляны картечью из пушек.

Никто из янычар не уцелел. Что это было? Расплата за все победы, одержанные янычарами во имя турецкого султана, или расплата за то, что янычары были христианского происхождения? Кто подталкивал руку султана на подписание этого указа? И кому это было выгодно? Только утихшие было войны с Турцией опять возобновились, противостояние между мусульманским и христианским миром обострилось.

Ната вздохнула и открыла первую страницу тетради. Она приготовила стопку чистой бумаги, несколько отточенных карандашей и приготовилась работать.

Николай Георгиевич не приходил к Нате три дня. А она все эти три дня не покидала особняка Николая Георгиевича. И не потому, что обещала больше не ездить по магазинам, а просто потому, что ей этого не хотелось. Все её мысли теперь были заняты расшифровкой записей таинственной тетради, доставшейся ей от погибшего «друга». Она уже исписала с десяток листов, но всё ещё не могла уяснить для себя мыслей расстрелянного когда-то янычара.

Сначала она просто записывала сочетания звуков, которые могли бы дать наборы букв – причудливых смесей разных алфавитов. Часть значков она не могла идентифицировать ни с каким звуком, часть текста была просто потеряна в результате затёртостей, пятен грязи, крови, размывшихся чернил. Иногда слова и даже целые предложения прочитывались вполне ясно, тогда настроение Наты улучшалось, она набело переписывала то, что расшифровалось, и прочитывала получившийся текст вслух.

Вообще-то в истинный смысл слов, фраз и выражений она пока старалась не вникать – слишком уж испугал её смысл самых первых из расшифрованных ею отрывков, о её пра-пра-прадеде Павле I и о тайных его сношениях с турецким султаном, якобы заклятым врагом России. Врагом, с которым мать Павла, Великая Екатерина, вела кровопролитные и ожесточённейшие войны.

Во-первых, янычар мог кое-чего не знать в окружении турецкого султана, а потому не так кое-что понимать и истолковывать. Во-вторых, не стоило сразу принимать на веру то, что стерпела, принимая на себя, бумага. Уж сколько лжи выплёскивалось из печатных изданий, в том числе и о семье последнего русского императора, – ей ли не знать? И, наконец, в-третьих, Ната совсем не хотела считать себя сумасшедшей. Поверив и приняв точку зрения каких-то давным-давно умерших турецких подданных, она уподобилась бы позорно свергнутому сумасшедшему (ну, во всяком случае, полусумасшедшему, что не скрывалось ни в официальных источниках, ни в преданиях Семьи) пра-пра-прадедушке.

Не принимать пока на веру ничего, не вникать пока даже в смысл написанного, а просто попробовать переписать русскими буквами странным образом зашифрованный текст, чтобы из явной абракадабры значков и символов начали проступать осмысленные строки далёкого послания. Это было первым этапом её работы. В будущем она надеялась поработать над текстом более основательно, вооружившись словарями, алфавитами разных языков, и в первую очередь древнерусским или церковно-славянским, что было для неё одним и тем же, заодно подновив в памяти старославянский способ записывания дат – по буквам с титлами. Ведь в тексте очень часто встречались даты в связи с теми или иными событиями.

Но совсем не вникать в смысл того, что выходило из-под пера, было невозможно.

«Огромная империя раскинула своё влияние на всю Европу, Азию, на открытые и заселённые части Америки, половину так называемой теперь Африки… Император трёх Индий являлся императором вселенной… Константинополь был вторым Римом, а третий Рим – сказочно богатый Вавилон – ещё только строился… Истамбул должен быть взят!!! Слова пророка исполнились в … году… Возведение храма Соломона… Иеросалим истинный, первоначальный и вечный…. Споры о Новом Иеросалиме… Новый Рим и Новый Иеросалим… Иеросалим – Святой русский Рим… Конфликты между Израилем и Иудеей… смуты…»

– Чёрт, опять чернила кончились! – Ната тщетно пыталась дописать последнее слово, перо лишь царапало бумагу, а чернильница была безнадёжно пуста.

Она отложила работу в сторону и встала. Надо сходить в канцелярию штаба, а она даже не причёсана.

«Так сходить? Нет-нет, что-то я в последние дни сама не своя, так нельзя. Конфликты между Израилем и Иудеей… Бред сумасшедшего – при чём здесь Израиль и Иудея? Постоянно возвращается к рассказу о каком-то вселенском императоре, об Истамбуле, который должен быть непременно взят… Какого чёрта? С чего это мусульманам непременно надо было взять Константинополь, называя его при этом Истамбулом? Такое впечатление, что там была какая-то необыкновенно важная для них святыня. Не понимаю… И где, в конце концов, записи о России? Какие-то императоры трёх Индий, Третий Рим, Вавилон, Иерусалим – о России пока ни слова».

Рассуждая, Ната переоделась в своё любимое голубое платье и теперь стояла перед зеркалом, причёсываясь. Рассеянный взгляд наконец-то сосредоточился на лице. Впалые бледные щёки, горящие глаза, две вертикальные морщинки между бровей – то ли признак постоянного недовольства, то ли глубоких раздумий.