В этот вечер Николай Георгиевич не пожаловал. Удивительно, но он не приходил два или три дня – Ната даже не заметила, сколько. Она, собственно, и думать-то о нём забыла. Она была занята работой, а мысли её вертелись вокруг образа чудаковатого рыжего парня, с чего-то вдруг вздумавшего влюбиться в неё.

«Кто он – и кто я? – не раз задавала она себе вопрос, отложив перо и бумагу в сторону и отвлёкшись от турецкой тетради. – Он, простой писарь, и вдруг… За кого он меня принимает? За родственницу или просто знакомую Николая Георгиевича? За дочь какого-нибудь погибшего крупного чина Белой армии? Просто за богатую дамочку, сбежавшую из России? В любом случае его любовь – неслыханная дерзость. Как он посмел?»

Но в душе негодующая Ната почему-то восхищалась его дерзостью. Скромный рыжий писарь взлелеял в своей душе образ прекрасной недоступной дамы, этакой земной и одновременно божественной Дульсинеи, которой он готов отдать и сердце, и всю свою жизнь.

– Вот ещё, – шептали в раздумье её губы, – вообще-то он не говорил, что готов отдать за меня свою жизнь. Это уже мои собственные фантазии. Да и сердце не предлагал. Просто сказал, что любит.

Внутри неё разлилась сладкая и мучительная истома. Наивная молодая девушка, не познавшая ещё мужчины и не знающая, что такое огонь любви, и мысли-то имела чистые и непорочные. Любовь для неё – это было что-то возвышенное, никак не связанное с физической близостью, которую она тоже понимала пока по-детски: поцелуи, невинные ласки, роскошные подарки, красивые слова…

«Как может бедный человек любить богатую знатную девушку? Это невозможно», – искренне считала она.

Она всё ещё жила понятиями, привитыми ей с детства. Даже потеряв все свои титулы, лишившись состояния, она не умела чувствовать себя таким же человеком, как другие. Она – и другие, для неё это были разные понятия. И даже своё нынешнее положение, в лучшем случае щекотливое, скользкое и даже в некотором смысле постыдное, она вообще не представляла в истинном свете. Для всех она была, несомненно, любовницей и содержанкой полковника, а для самой себя она была просто гостьей в доме по-рыцарски благородного и знающего своё место полковника.

Так, отвлекаясь на раздумья о себе, о рыжем парне, о благородном полковнике, она потихоньку продвигалась в работе по расшифровке турецких записей. Непонятные поначалу слова, дикие мысли о мнимой близости России и Турции, единстве прежнего христианства и мусульманства теперь не отторгались в её сознании от здравого смысла.

Наоборот, какой-то глубокий, потаённый, простой и понятный смысл высвечивался через мысли чувствующего свою скорую погибель янычара. Израиль и Иудея – несомненно, дружественные части единого целого. И не в том понятии, которое привито теперь стараниями так называемого «Просвещения» (эпоха XVIII века, в России это – эпоха Екатерины II). Израиль и Иудея – не маленькие клочки пустынных земель восточного Средиземноморья, где их рисуют на картах в современных Библиях. Израиль и Иудея – два огромных, могучих и дружественных государства, владеющих всем миром. И не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. И не когда-то в размытой веками древности, а совсем недавно…

Израиль и Иудея – Великая Русь и Оттоманская империя – Великая Тартария и Османия. В общем, это даже неважно, как иными словами назвать Израиль и Иудею. Богоборцы и богославцы – это верно, а Русь и Турция в современном понятии – неверно. Люди раньше были более едины, чем теперь. Их, в эпоху Израиля и Иудеи, ещё пока не разобщили на сотни народов и народностей. Они жили в едином государственном образовании, пусть несовершенном, пусть огромном и трудноуправляемом, но всё же едином, живущем по законам и стремящемся развивать все части своих огромных территорий. И язык общения в мире был в основном один – а вернее два, в соответствии с делением на богоборцев и богославцев, и языки эти были – тюркский и славянский.

Становился более осмысленным миф о Вавилонском столпотворении и смешении языков. Раньше люди понимали друг друга, а потом получили сотни языков и перестали понимать даже своего соседа. Неужели это сделано намеренно? Но зачем?!

Исказить всё: и историю, и роль каждого народа. И даже ветви единой прежде религии искусственно раздвинуть в разных направлениях, разделить окончательно, дав разные названия, присвоив свои символы, разработав новые каноны и столкнув затем лбами, якобы как заклятых врагов. Но почему, почему это всё получилось у тех, кто затеял глобальный обман?

Один из секретов – начало книгопечатания. Рукописи, хранившие правду, исчислялись десятками, сотнями. Их можно переписать, исказить, уничтожить. И их переписывали, и их искажали, и их уничтожали. А печатный станок заработал, выбрасывая тысячи, миллионы фальшивых версий. И уничтожить или опровергнуть эти миллионы фальшивок оказалось не под силу всё ещё помнящим правду людям, не допущенным до печатного станка.

Со временем уже все в мире приняли на веру искажённую версию истории, и каждое новое поколение историков всегда только продолжало закреплять то, что уже и так стало незыблемо, никогда больше не подвергалось сомнению или пересмотру.

Наконец Ната дошла до тех страниц, от которых вначале с ужасом отшатнулась – до страниц о её пра-пра-прадеде. Она, как и с самых первых страниц тетради, сначала на черновике выписывала сочетания русских букв, отражающих звуки пёстрой смеси турецкого, латинского и частично русского языков. Первоначально, как правило, получалась бессмыслица. Глядя на исписанные строчки, она выискивала более или менее похожие на русские слова буквосочетания. Порой слова прочитывались совершенно ясно и однозначно. Ната начинала работать над соседними словами – менять переходящие друг в друга звуки, по-разному прочитываемые в разных языках: б-в, н-п, р-п, и-ю-а-у-, ф-т, с-к, х-кс и т. д. Сочетания могли возникать самые разные, делалась скидка на ошибки переписчиков, не понимающих уже смысла написанного и допускающих неточности копирования крючков, чёрточек, закорючек. Некоторые слова и фразы так и не поддавались расшифровке, но в основном смысл всё-таки проступал сквозь по многу раз переписанные, перечёркнутые и переправленные слова.

Ната брала чистый лист бумаги и переписывала то, что она смогла идентифицировать. Смысл был пугающим, потому что не соответствовал имеющимся у неё знаниям. Но больше не приводил в ужас – интерес к написанному пересилил. Да и информация, полученная из предыдущих страниц, подготовила её к иному восприятию мыслей расстрелянного янычара, несомненного друга и почитателя России.

Династия Романовых, как следовало из отрывочных фраз, поддавшихся расшифровке, незаконно пришла к власти в России. Цари и наследники предыдущей династии, законной и ведущей свой род от бога, т. е. от Христа, были уничтожены физически. (Тут, конечно, Ната не выдержала и презрительно фыркнула – особенно от того постулата, что предыдущая династия вела свой род от Христа)

Реформа церкви… Строительство Нового Иерусалима… Москва – третий Рим. Здесь было много непонятного, много дат, которые Ната без словарей пока не могла расшифровать, много незнакомых имён.

Ага, дальше вроде что-то более понятное. Война с казачьими ордами атамана такого-то … прозванного Разиным. Разиным?! Крестьянский бунт под предводительством Разина назван здесь войной? Дальше: война с Разиным – это война Европы с осколком бывшей русской империи.

Ната волновалась, переживала: как же так? Она считала, что Романовы с первых лет царствования управляли русским государством, а здесь ясно сказано, что европейские войска воевали с русскими. Т. е. Романовы были на стороне Европы против прежней, законной власти, существовавшей на Руси до них? По большому счёту получается, что Романовы – предатели? Даже крепостное право, чего на Руси отродясь не было, ввели ведь именно они. Бросили в рабство почти всё коренное население России – как это назвать, если не оккупацией победившей стороны?