Он, не оглядываясь, бросился вон из комнаты. У Наты сбилось дыхание, она вскочила:

– Постойте же!

Но мужчина остановился, лишь выйдя из её комнаты. Его сгорбленный силуэт с поникшей головой темным пятном вырисовывался на фоне освещённого холла. А вокруг головы вновь засиял огненно-рыжий ореол. Ната непроизвольно улыбнулась. Она медленно подошла к двери, облокотилась о косяк.

– Разрешите идти? – Мужчина стоял к ней боком, теперь он по-военному выпрямился и глядел прямо в никуда.

– Скажите хоть, как Вас зовут?

Он молчал.

– Ну же, это несправедливо – Вы знаете моё имя, а я Ваше – нет.

– Это не имеет значения. Прощайте. – Он бросил на неё последний взгляд, полный муки, и медленно пошёл прочь.

– Прощайте, – тихо произнесла Ната и вдруг, увидев свой рабочий стол, заваленный бумагами, она вспомнила цель визита к ней штабного писаря. – Стойте! Стойте же, а чернила?

Молодой человек остановился уже почти в конце анфилады, развернулся и медленно пошёл назад. Из кармана он вынул флакончик с туго закрученной крышкой, и, протягивая его вперёд, подошёл к сделавшей несколько шагов к нему Нате.

– Надо же – забыл. – Он широко улыбался.

Ната тоже в ответ улыбнулась, а потом тихонько засмеялась. В глазах мужчины отразился её смех – он тоже беззвучно смеялся. Тут Ната не выдержала и расхохоталась от души. Она протянула руки к флакончику с чернилами, но не взяла его, а обхватила большую тёплую руку и, продолжая хохотать, приблизилась к мужчине вплотную. Он тоже хохотал и руку не вырывал.

– Но теперь уж Вы точно должны сказать мне своё имя, – прерываясь временами на смех, громко сказала Ната.

Он передал ей в руки флакончик, чуть отступил и склонил голову:

– Павел.

Тут Ната заметила, что боковая дверь, около которой они стояли, приоткрыта. Она зримо почувствовала, как за этой дверью притаилась, подслушивая и подглядывая, любопытная Нина. Неприятный холодок ожёг спину. Ната выпрямилась и, зная, что каждое её слово будет услышано и, может быть, передано Николаю Георгиевичу, но тем не менее не собираясь скрываться, так же громко, спокойно и с открытой улыбкой произнесла:

– Прощайте, Павел.

И протянула руку. Молодой человек без всякой театральности просто прикоснулся губами к тонким вздрагивающим пальцам, посмотрел ей в глаза и прошептал:

– Прощайте.

Дверь открыла сама хозяйка, Елизавета Владимировна. Оробевшего Сашу, что-то бормочущего про своего профессора, который будто бы посоветовал к ней обратиться, про то, что он извиняется за ранний визит, что у него есть что-то необычное и, возможно, интересное для академика, она с улыбкой и нисколько не смущаясь своего вида в домашнем халате и тапочках, проводила в зал.

– Да помню я прекрасно твоего «профессора»! – хихикнула она, усаживая Сашу на диван и сама присаживаясь рядом. – Витальку, и не помнить? Уж что за проныра был! Ему задашь темку, а он размахнётся чуть не на диссертацию. Поручишь пару первоисточников проштудировать – а он тебе десяток законспектирует. Что, и сейчас у него точно шило в одном месте?

Саша прокашлялся, будто прочищая горло, а сам не знал, как вести себя с этой маленькой старушкой с лучистыми блестящими глазами и сморщенной, как печёное яблоко. То, что она помнила своего ученика, а теперь профессора, Виталия Алексеевича, ещё совсем не означает, что она полностью в своём уме и готова говорить на серьёзные темы.

– А ты не бойся меня. – Стала в следующее мгновение серьёзной Елизавета Владимировна. – Как, ты говоришь, тебя зовут?

– Саша.

– Сашенька… Александр. Красивое имя. Победитель – так, кажется?

– Вроде бы.

– Прекрасно. У меня один из внуков – Александр, постарше тебя будет. А уж правнуков у меня… со счёту сбилась. Шучу.

Саша улыбнулся – нет, старушенция вполне нормальная.

– Сомневаешься, пойму ли тебя с твоими необычными мыслями? Да знаешь ли ты, что я обожаю необычные мысли? Да, да, Александр – Победитель. К сожалению, так редко встречаешь что-то нестандартное… до слёз обидно, как редко. А ты доставай свои бумаги… вот, здесь всё и раскладывай… посмотрим… покумекаем… Пока ты тут раскладываешь, я тебе немного о себе расскажу. Ну а потом твоя очередь будет. Тебя послушаем.

Она ровным спокойным голосом сообщила, что до сих пор работает в местном университете. Является старейшим профессором, имеет педагогический стаж более пятидесяти лет. Академик, почётный член нескольких обществ, имеет множество наград, регалий, грамот и дипломов. Подготовила за сотню аспирантов к защите кандидатских и докторских диссертаций. Саша время от времени вставлял удивлённые восклицания и вежливые реплики, задавал по ходу вопросы, не столько из любопытства, сколько из той же вежливости и всё ещё не подавленного смущения.

– Но ты меня не бойся, – под конец опять сказала ему Елизавета Владимировна. – Академик, профессор… всё это шелуха, честное слово.

– Но… опыт, знания…

– Ну и что? Да порой опыт и знания играют с нами злую шутку. Мешают мыслить смело, нестандартно. Вот Виталька… что, небось, уже и животиком обзавёлся?

– Виталий Алексеевич? – переспросил Саша, просто для себя пытаясь воссоздать справедливость и не думать об уважаемом профессоре, как о Витальке.

– Да. Уверена, что ты показывал ему бумаги. Ведь так?

– Показывал.

– А он лишь рассердился и просил не морочить ему голову.

– Ну… в общем…

– Я так и знала! Точно – животом обзавёлся. Нет, не тот он, каким был у меня в студентах… Все мы, получив степени, зацепившись на вожделённых кафедрах, а то и проскользнув на тёпленькие местечки в академиях, становимся заложниками собственного успеха. И нам уже бесчестными кажутся хотя бы даже сомнения в правильности того, что мы своим авторитетом обязаны поддерживать. Тем более нам платят за это неплохие деньги, а зарабатывать по-другому мы не хотим и уже не умеем. Критически пересматривая что-то из прошлого и нечаянно обнаружив явный ляп или подделку, чувствуешь себя чуть ли не предателем всего научного общества, если вдруг вздумаешь предать это гласности. Сначала озираясь на собственную совесть, а потом уже по привычке исправляешь ляп, а в поддержку заведомой подделки пишешь огромную статью или даже поручаешь щекотливую темку какому-нибудь исполнительному аспирантику. Вот так и становимся бессовестными, а сами даже не замечаем этого! Ну, я вижу, ты готов. Итак, молодой человек, я вас внимательно слушаю.

И Саша начал свой монолог. Сначала сбивчиво, перескакивая с рассказа о всех злоключениях Наты, ставшей потом Натальей Захаровной, на то, каким способом попали к нему бумаги. С описания турецкого талисмана, сохранившегося на жёлтых листках и написанного по-русски, на то, что осталось от талисмана и теперь существует только в виде вот этих размазанных оттисков.

Видя, что Елизавета Владимировна его не перебивает и слушает со всё возрастающим интересом, внимательно просматривая при этом то, что он ей рекомендует сейчас просмотреть, Саша освоился. Он уже более плавно, без заминок, без заикания, вставляя время от времени свои комментарии и раздумья, пересказывал примерное содержание рукописи, зачитывал фрагменты, переводил куски текста с немецкого.

Он уже давно замолчал, а старушка-академик не изменила своей напряжённо застывшей позы. Она сидела на стуле, ровно выпрямившись, и словно продолжала вникать в смысл ещё звучащих в её голове слов как с неба свалившегося в её тихую квартиру парня. Саша не мешал ей в её умственной работе. Ничем, кроме искреннего интереса, не прокомментировала Елизавета Владимировна его речь, а теперь, возможно, она пытается расшевелить собственную память, тоже кое-что имеющую добавить к увиденному и услышанному.

Саша помнил, как он сам несколько дней назад, как только увидел талисман, принадлежавший царской семье, тормошил без устали свою память и не хотел, чтобы кто-либо мешал ему в этом. Поэтому он просто сидел и молчал. И молчание было ему не в тягость, потому что в его голове тоже шла привычная уже работа по воссозданию ясной картины почти уже сто лет назад минувшего прошлого из жизни одной из Великих княжон, выживших после Екатеринбургского расстрела и приговора ЧК о последующей её ликвидации…