В долине Нила уже шёл беспрецедентный грабёж сокровищ старой империи. Войска Наполеона, вывозя сотни тонн ценностей, одновременно уничтожали облицовку на Великих пирамидах, взрывали храмы, каменные колоссы, расстреливали прямой наводкой большого Сфинкса. И ещё, вслед за войсками, организовывали «научную» экспедицию, в основном состоящую из художников. Делались подробные отчёты-зарисовки о том, что «сохранилось» в Египте после «тысячелетий» Древнего царства.

По пути обратно в Европу Наполеон прошёл по тем местам, где европейская картография поместила Древний Иерусалим и Израиль с Иудеей. Ничего хоть мало-мальски напоминающего о существовании могучих царств с богатейшими и большими городами обнаружено не было. Ни-че-го. Пустынная малозаселённая местность. Где осматривать было нечего и останавливаться незачем. Строительство основных «древностей» началось вскоре после этого похода Наполеона.

А через несколько лет армия Наполеона двинулась на Россию. Зачем? Вопрос для непосвящённых. Почему целью похода была Москва, а не столица – Санкт-Петербург? И зачем нужно было сжечь Москву и покинуть Россию без видимой победы? Это загадки для всех, кроме посвящённых. А посвящённых остались единицы, да и те скорее даже уже напоминают не чудаков, а сумасшедших…

Существует пророчество, что каждые 100 лет после смерти Павла I будет рождаться девочка, названная Анастасией и в жилах которой будет течь кровь незаконно прорвавшейся к власти династии. Анастасии откроется тайна, хранящаяся в талисмане. И тогда падёт проклятие рода Романовых. Они будут прощены перед историей и перед Россией.

«Это же я, я – девочка, рождённая через сто лет после смерти Павла I, – даже произносить вслух эти слова Нате было страшно, сердце её колотилось быстро и болезненно, воспалённые глаза блуждали по исписанным мелким почерком листочкам, а губы дрожали. – Я – Анастасия. И мне откроется тайна талисмана. И я должна снять проклятие…»

По щекам её катились слёзы. Ледяные руки не могли больше держать ручку. Ей было страшно, холодно, одиноко.

Саша продолжал молчать.

– Ну что ж. – Подняла на него грустные глаза Елизавета Владимировна. – Неожиданно… парадоксально…

– Вам кажется, что…

– Подождите, юноша, не всё сразу. Дайте немного прийти в себя… отдышаться, что ли. Да… да… А знаете, расскажу-ка я вам для начала одну очень далёкую и уже забытую историю… из своей молодости. Что? Не верите, что и я когда-то была молодой и прыткой? Что тоже имела амбициозные планы на величайшие открытия в любимой науке? Представьте себе, имела! И не без оснований, потому что… Впрочем, нет. Начну всё-таки с начала. Когда я училась на пятом курсе истфака МГУ, вся общественность готовилась пышно отпраздновать двухсотлетие со дня образования университета.

– МГУ? – вставил Саша.

– Именно. Надеюсь, ты помнишь, кто являлся его основателем?

– Ломоносов.

– Да. Михаил Васильевич Ломоносов… уникальнейшая личность… до сих пор не оцененная по достоинству.

– Ну… мне кажется…

– Нет, Саша. Послушай-ка дальше мою историю. Это был 1955-й год, время послевоенное, тяжёлое, но окрашенное эйфорией от Великой Победы. Скажешь, уже десять лет с сорок пятого минуло? А радость от той Победы была свежа и помогала жить. К тому же и в руководстве страны происходили бурные перемены. Не было уже Сталина, назревала хрущёвская оттепель… Ты не представляешь, какой всплеск интереса ко всему, что было связано с русской историей и с историей советского периода, зажёг наши сердца. Нам, историкам, позволено было рыться в архивах, открывать для себя запрещённые ранее книги…

Саша настороженно слушал старушку, пустившуюся в рассуждения. Только что он с удовлетворением отметил про себя, что она не забыла его имени, а теперь растерялся – да точно ли она соотносит события и эпохи, а заодно и себя в этих событиях и эпохах? Уж не путает ли она гласность, провозглашённую Горбачёвым и действительно в какой-то мере позволившую приоткрыть секретные архивы, с «оттепелью» шестидесятых годов?

– Нет, это не была гласность и вседозволенность, что мы наблюдаем в последнее время, – перебила его мысли Елизавета Владимировна.

«Вот тебе и бабуля. Да она не только не путается ни в чём, она и чужие мысли, кажется, способна видеть!» Саша перестал сомневаться в умственных способностях престарелого академика и постарался представить себе время, о котором она рассказывала. В которое не только самого его ещё не было на свете, но не было на свете даже его родителей.

– Так вот, моему преподавателю, Михаилу Трофимовичу Беседину, было поручено подготовить к изданию книгу об основателе МГУ. Я часто помогала Михаилу Трофимовичу в сборе материалов и раньше. Но в этот раз помощь потребовалась серьёзнее, чем обычно. Михаил Трофимович, профессор, декан нашего факультета, добился разрешения, чтобы мне предоставили возможность поработать в секретном царском архиве.

– Царском? – Саша подумал, что Елизавета Владимировна оговорилась.

– Именно. И в царское время были секретные архивы. После победы Октябрьской революции часть старых архивов пропала, часть была специально уничтожена. Ну, а всё, что осталось, автоматически перешло в ведение ЧК. В архивах ещё и в пятидесятые годы творился хаос, а уж тогда, когда только всё и попало в ЧК… ни систематизации, ни должного хранения. Не удивлюсь, что сейчас и вовсе многое для истории потеряно… и, возможно, намеренно. Впрочем, дальше. Я безвылазно просидела в закрытом бункере почти неделю. Мне было позволена смотреть всё, что только я пожелаю. Возможно, существовал ещё какой-то бункер, с документами ещё более засекреченными. Не знаю. Но даже то, что мне было позволено увидеть… Причём ни копировать, ни что-либо выписывать было нельзя. Фотографировать, естественно, тоже. Я испытала шок.

«Само собой. Я бы тоже испытал… и даже с удовольствием…» – подумал Саша с волнением и профессиональной завистью к студентке, которой так несказанно когда-то повезло. Но отвлекаться на собственные ощущения было некогда, потому что рассказ старой женщины вскоре полностью поглотил всё внимание Александра.

Оказалось, что впечатление, будто известный и обласканный властью учёный (о котором, собственно, и нужно было собрать материал) трудился в созданных для него прекрасных условиях, получал приличное жалованье, жил себе припеваючи да ещё и имея возможность заниматься любимым делом, было обманчивым. Дело обстояло совершенно не так.

В XVIII веке, начиная с правления Петра I и вплоть до длительного правления Екатерины II, современной версии русской истории просто не существовало. Это, конечно, не означало, что русской истории вообще не было. Не было современной версии, изложенной теперь во всех учебниках и многотомных трудах «великих классиков». А то, что было изложено в действительно древних документах, не устраивало действующих правителей России (и, кстати, не только России). Поэтому все документы предыдущих эпох подвергались либо кардинальной правке, либо уничтожению.

М. В. Ломоносов, добившийся грандиозных успехов во многих отраслях естествознания, химии, баллистики и даже русской словесности, не мог не обратить свой взор на то, что творилось в исторической науке. Ради борьбы за «свою» версию истории он даже отказался от обязанностей профессора химии. Что значит «своя» версия? Разве историческая версия может быть чьей-то? Ещё как может!

В XVIII веке приехавшими в Россию иностранцами (в основном немцами) писалась «их» версия. При непосредственном участии и финансировании императрицы (вначале Елизаветы, потом – Екатерины II). Борьба за «свои» версии шла не на жизнь, а на смерть. «Победила» версия иностранных учёных. Но как? В дискуссиях? В спорах? В открытой полемике? С привлечением множества старинных документов и летописей? Нет. Всё обстояло как раз наоборот.

Ломоносова, обладавшего большой коллекцией летописей, написавшего три тома «Древнейшей Российской истории», но не допущенного к печати не только этого огромного труда, но даже и более мелких работ и статей, начали травить. Вместе с другими русскими учёными, подавшими жалобу в Сенат (по поводу того, что академики-немцы, приехавшие в Россию и даже не владеющие русским языком, пишут лживую историю России), он был арестован. Самого Ломоносова, учёного с мировым именем, не смогли продержать под арестом больше семи месяцев. Остальные русские учёные сидели в цепях и кандалах два года, потом «дождались» окончательного решения: двоих казнили, остальных наказали плетьми (автоматически лишая при этом дворянского звания) и сослали в Сибирь.