Ломоносова обвинители требовали казнить или, в крайнем случае, наказать плетьми (т. е. кроме всего прочего лишить всех прав и состояния). Ломоносов был признан виновным, но указом императрицы от наказания «освобождён». Одновременно ему вдвое урезали жалованье, заставили принести публичное покаяние. А через несколько лет пришедшая к власти Екатерина II и вовсе уволила Ломоносова из академии. Естественно, что после смерти Ломоносова все принадлежавшие ему летописи, документы, рукописи бесследно пропали.

У Саши опять забрезжила неприятная мыслишка: а всё ли в порядке с головой у заслуженного академика? Вот, говорит, что труды Ломоносова, рукописи и будто бы принадлежавшие ему летописи пропали. Но ведь каждому студенту-историку известно, что напечатан первый том обширного труда Ломоносова по русской истории. И изучение этого труда входит в обязательную программу на первом курсе. Вероятно, другие два тома «Древнейшей Российской истории», коль уж Ломоносов их написал, хранятся в виде рукописей. Иначе, зачем о них вообще упоминать? Кстати, действительно странно, что второй и третий том этого труда почему-то не напечатаны и в обязательную программу изучения в институте не входят.

– Что, я повергла твои мысли в трепет? – тихо спросила Елизавета Владимировна. – Может, ты хочешь о чём-то спросить? Так ты не стесняйся, спрашивай.

– Я о Ломоносове.

– Ну-ну, давай.

– Мы ведь русскую историю как раз и проходим, начиная с «Древнейшей Российской истории» Ломоносова…

– Молодец, умничка! Я так надеялась, что ты спросишь именно это! – Воодушевилась старушка. – Ты внимательный ученик. Как бы я хотела опять заняться наукой с аспирантами!

– А разве… вы ведь работаете!

Елизавета Владимировна махнула рукой:

– А… работаю. Свадебный генерал… пустое место.

Саша в недоумении поднял глаза.

– Да меня не допускают даже до лекций – якобы забота о моём почтенном возрасте. Просто числюсь у них – как же, престижно иметь в штате академика. Понты, по-современному. Хожу туда два раза в неделю, в разных комиссиях сижу, какие-то бумаги подписываю. Да если б не мизерная пенсия, разве я бы на такое пошла?! Так-то вот, Сашенька! Ничего не изменилось. Что в царское время было, что в застойное… и сейчас… Так о чём мы?

– О Ломоносове.

– М-да. Вот она, эта книжечка пятьдесят пятого года. Старая, невзрачная. Здесь – только малая часть из того, что я выкопала из архива. Но всё равно, правда проглядывает сквозь то, что Михаил Трофимович решился оставить для печати. Эта книжка сразу стала редкость, а сейчас её и вовсе, наверное, нигде не найти. Но у меня, как у соавтора, она есть, я дам её тебе почитать, если захочешь.

На порыв Александра тут же взять книгу для ознакомления, она улыбнулась:

– Потом. А сейчас представь себе человека, не один десяток лет смертным боем бьющегося с ложью, силой государственной машины навязываемой в качестве непререкаемой истины.

– Не могу представить, – честно признался Саша.

– А ты всё-таки постарайся. Вокруг тебя – практически враги. Вся русская академия – сплошь иностранцы, исключений – единицы. За несогласие с навязываемой доктриной – в лучшем случае позор и увольнение, в наиболее вероятном – смертная казнь.

– В таких обстоятельствах борьба невозможна.

– А они боролись! И Ломоносов, и ещё, я думаю, не один честный человек, чьё имя впоследствии покрыли позором или забвением. Ведь на их стороне была правда, и в их руках всё ещё находилось достаточно много документов, подтверждающих их правоту. Они надеялись, что ложь не победит истину.

– Просчитались?

– Не совсем так. Слишком уж нечестной была борьба. И ложь победила. А чтобы придать своей версии авторитета, воспользовались именно теми именами, с которыми так яростно боролись. Не понимаешь ещё, куда я клоню?

– Н-нет.

– Издали труд Ломоносова. Да, тот самый, с которым знакомятся на первых курсах исторических факультетов. Но знаешь, когда издали? Через семь лет после смерти Ломоносова! При жизни – ни-ни, не пропускали в печать ни единой его статьи или мало-мальски значимой работы на историческую тему, а не успело ещё его тело остыть, как верный Екатерине граф Орлов уже опечатал кабинет, где находилось так много того, до чего не могли дотянуться руки академиков-немцев, пишущих по-своему русскую историю. Десятки подлинных летописей, рукописи, исчисляемые томами. Там же были и рукописи всех трёх книг его «Древнейшей Российской истории». Ты думаешь, хоть что-нибудь сохранилось для потомков?

– Неужели нет?

– Изданный первый том, приписываемый Ломоносову, – фальшивка.

– Но это невозможно!

– Иначе бережно хранили бы рукописи, с которыми можно было свериться. А так… нет ни человека, способного опровергнуть клевету, нет ни черновиков, ни рукописей, ни документов. Зато авторитетное имя красуется на обложке. Тем более – не кто-нибудь, а сам Ломоносов. Не странно ли, что практически всё, находящееся в его первом томе «Древнейшей Российской истории», в общем-то ни в чём не противоречит немецкой версии? Так за-ради чего копья-то ломали?! Рисковали карьерой, состоянием, жизнью? Чтобы послушно подтвердить то, против чего всю жизнь боролись?!!

– Нет… ну… ну, может…

– Есть ещё один историк, который успешно работал до издания труда Карамзина.

– Татищев?

– Точно. На его авторитет тоже любят ссылаться. Но судьба его рукописей печально похожа на судьбу рукописей Ломоносова. Они, видите ли, утеряны! А на самом деле, я уверена, уничтожены. И «История» Татищева, кстати, тоже изданная через несколько лет после его смерти, чуть ли не под копирку уныло повторяет всё те же постулаты, внедрённые Миллером, Байером, Шлецером… Вот оно – истинное лицо эпохи «Просвещения». А апофеозом всего этого, как ты знаешь, является…

– «История государства российского» господина Карамзина, – закончил фразу Елизаветы Владимировны Саша.

Ната была потрясена, раздавлена содержанием турецкой тетради.

– Сидишь?!! Что-то пишешь? – Громовые раскаты мужского голоса отвлекли её от внутреннего созерцания своего страха и пустоты.

– Это Вы, – скорее утвердительно, чем вопросительно произнесла Ната, подняв взгляд на стоящего в проёме двери Николая Георгиевича.

Всё ещё находясь мыслями где-то далеко отсюда, она даже не обратила внимания на то, что галантный прежде полковник, никогда не входивший к ней без доклада, сам бесцеремонно открыл дверь и шагнул на её территорию. Не обратила внимания ни на его грубый тон, ни на впервые произнесённое в её отношении «ты».

– Тварь! Ты обманула меня!!! – Глаза его налились кровью, лицо не выражало ничего, кроме злобы, а в протянутой вперёд руке он держал скомканную газету.

Нереальность происходившего не укладывалась в голове Наты. Надвигающаяся на неё туша разъярённого животного была так же призрачна и так же страшна своей правдоподобностью, как картины, только что вырисовывавшиеся в её воображении в процессе расшифровки турецкой тетради. Не понимая больше ничего, Ната непроизвольно встала, как бы преграждая собой путь продвигающегося к ней сгустка злобы, и внятно произнесла:

– Подите прочь. Вы пьяны.

И тут же почувствовала на себе удар такой силы, что через мгновение с удивлением обнаружила себя лежащей на полу метрах в пяти от того места, где только что стояла. Потрясение и боль были столь велики, что она сразу оказалась в реальности, застонала и попыталась встать.

– Лежать, с-с-сука! – процедил сквозь зубы действительно пьяный, но не на столько, чтобы не соображать, полковник. Грязным сапогом он сначала толкнул её приподнимавшуюся голову к полу, потом грубо перевернул саму её на спину и наступил на грудь. – А я верил… господи, как я мог?

Неожиданно из глаз его полились слёзы, он застонал, заскрежетал зубами и, будто обессиленный, отступил. Ната закашлялась и перевернулась на бок.

– Анастасия Николаевна… ах, как ловко ты сыграла роль… Отвечай, тварь, как смела ты назваться этим святым именем?!! – Он присел на корточки, приподнял Нату за плечи, встряхнул и заглянул в глаза.