– В информации, – на одном дыхании с нею закончил Александр.

– Да. О чём-то очень важном, с точки зрения Павла Первого, нужно было напоминать правителям России каждые сто лет.

– И, вероятно, это что-то очень важное они уже не понимали.

– Всего-то по прошествии одного столетия…

Единство мыслей старого академика и молодого аспиранта было поразительным. Забытая тайна турецкого талисмана, зашифрованная в нём и завещанная для осмысления избранным, притягивала, не отпускала от себя ни на секунду, особенно теперь, когда они убедились в реальности якобы мифического завещания по отношению к предмету, никем никогда не виденному. И предмет, остатки от которого Саше посчастливилось подержать в руках, существовал, и завещание супруги Павла I было реальным.

Но вот реальным ли было пророчество янычара из турецкой тетради, переданной Анастасии? Ведь сама Анастасия зашифрованную здесь тайну так и не поняла. И начало XXI века уже давно минуло – интересно, жива ли была писавшая свои воспоминания бывшая принцесса на тот момент? И если жива, то, вероятно, она держала в руках таинственный предмет, завещанный ей для расшифровки? И, может быть, именно в XXI веке она собственными слабеющими руками уничтожила предмет, так и не открывший ей свою тайну.

– Дай-ка ещё раз рассмотреть оттиски. – Протянула руки к листочкам, переходящим из рук в руки, Елизавета Владимировна.

Она долго переводила взгляд от одного листа к другому. Наклонялась, отодвигалась подальше, фокусируя старческое зрение на размытых контурах. Что-то шептала, прикасалась кончиками пальцев к неровностям, испачканным сажей.

– Так, говоришь, по обеим сторонам от центрального круглого бриллианта камни скрывали шесть русских букв?

– Так написала хозяйка талисмана и автор рукописи.

– К сожалению, тут я вычитываю одну-единственную букву, да и то с натяжкой… Ты сам-то больше ничего не разглядел?

– Нет.

– И никаких намёков на то, что скрывал бриллиант, не существует?

– Нет. Правда, есть ещё кое-что. – Вспомнил Саша об отдельно положенном в кармашек портфеля листке с нечитаемой надписью. – Может, это и не имеет ко всему этому никакого отношения… И почерк не тот, и значки больно уж странные.

– У тебя есть ещё один лист рукописи?

– Да нет, это совсем отдельный листок. Может, он попал сюда случайно. Тогда ночью, собрав всё, что валялось вокруг на полу вокруг разбитого сундука…

Саша уже рассказывал Елизавете Владимировне всё без утайки о том, как к нему попали бумаги. А об отдельном листке он и правда забыл. А вот теперь вспомнил и подумал – а вдруг? Вдруг этот листок со странной записью непонятными буквами и с их наклоном совершенно в другую сторону, чем у букв на остальных листах, всё-таки не случайно валялся на полу? Вдруг это – часть рукописи? Ну и что, что почерк не похож? Надо показать Елизавете Владимировне. Он достал сложенную вчетверо бумажку и протянул её застывшей в напряжённой задумчивости старушке.

– Это писала она же, – очень быстро определилась Елизавета Владимировна. Пробежав глазами по тексту.

– Кто?

– Та, что писала всю рукопись. Специфические загибы верхних закруглений, маленькие запятые, повёрнутые в противоположную сторону.

– Ничего не понимаю, – удивился Саша. – Но на каком хотя бы языке это написано?

– На русском. – Старушка рассмеялась. – Да не пугайся ты так всего непонятного! На самом деле всё очень просто. Это зеркальная запись.

– Как это?

– Сначала пишется текст обычным способом. Потом с помощью зеркальца переписывается строчка за строчкой в зеркальном отражении.

– А зачем? – Растерявшись, Саша задал глупый вопрос, а сообразив, подбодрил себя резким кивком головы. – А… своеобразная шифровка?

– Конечно. Я таких надписей видела немало, причём именно в документах царской эпохи. Придумывались, само собой, шифровки и посложнее. Но, потеряв ключ к шифру, впоследствии суть надписи могли и не распознать. А запись в зеркальном отражении хороша тем, что ключа к шифру не существует. Но тем не менее не каждый, кому запись попадёт в руки, сможет её прочитать.

– Точно. Я так и не сообразил, а ведь крутил листок и так, и эдак. Так может… зеркальце? А, Елизавета Владимировна?

Сашино сердце уже забилось учащённо в предвкушении раскрытия пусть не тайны, но хотя бы маленького секрета. Несомненно, стареющая Анастасия написала здесь что-то важное. Да-да, а почему бы и нет? Или… Душа его похолодела от страшной мысли: а вдруг там объяснение, что всё написанное на предыдущих листах – шутка? Всё – выдумка? И никакой тайны на самом деле не существует?

– Сейчас-сейчас… – Засеменила хозяйка квартиры к бесчисленным книжным полкам и шкафчикам. – Ты знаешь, ведь у меня даже имеется образец зеркальной надписи. И не на чём-нибудь, а на экземпляре Библии, принадлежавшей лично царю! То ли Михаилу Фёдоровичу, то ли Алексею Михайловичу… Ах, и не найти-то просто так! Нет, придётся по своей тетрадочке сверить…

Она прошаркала в соседнюю комнату, куда удалялась всякий раз, как не могла отыскать что-то ей нужное. Через минуту-другую она всегда возвращалась и безошибочно открывала нужный шкафчик или поднимала руки к нужной полке на стене.

«Ах, ну зачем мне надпись на какой-то там Библии! – разочарованно и нервно постукивая пальцами по столу, про себя произнёс Александр. – Ну что это – Библия? Так, сборник сказок. Мифов про царей, которые то ли были, то ли не были. Нет, читать, конечно, прелюбопытно, но… ей богу, зачем мне Библия царя Алексея ли Михайловича… или Михаила Фёдоровича… Тащила бы лучше зеркальце!»

Тем временем сияющая радостью старушка уже вернулась в зал с зеркальцем и вытащила с определённой, только ей ведомой полочки, листок с чёрно-белым сложным рисунком.

– Вот, всё-таки это Библия Алексея Михайловича. – Кивнула она сама себе и протянула Саше оба предмета – листок и зеркальце.

– А может…

– Нет-нет, именно сейчас! Я хочу, чтобы ты почитал это перед тем, как мы приступим к записям Анас… той женщины, – поправилась она, так и не решившись до сих пор признать факт чудесного спасения расстрелянной в 1918-м году принцессы за реальность.

– Хорошо.

– И, между прочим, я уже, кажется, догадалась, что было написано на турецком талисмане. Читай-читай! – строго оборвала она готового задать вопрос Сашу. – Всему своё время.

Нина не выдержала и прямо посреди ночи, после того, как убралась наскоро в комнате Наты, побежала к своей давнишней подруге, с которой ещё вместе батрачили в России.

– Представляешь, наш-то изнасиловал Наташу сегодня, – выпучив глаза, в которых опять скопились слёзы, и качая головой, прошептала Нина сонной посудомойке, только что вытащенной из тёплого барака на холодный ветер и кутающейся в чью-то ободранную кацавейку.

– Кто? – ковыряя ногтем в зубах, безо всякого интереса переспросила та.

– Николай Георгиевич.

Подруга зевнула, а Нина взорвалась злым шёпотом:

– Этот изверг чуть не убил бедную девочку, а ты… ах, какая была барышня!

Слёзы закапали из её глаз, Нина совершенно забыла, что ещё несколько часов назад считала Наташу бездельницей и дармоедкой. Теперь в её глазах Наташа была чуть ли не ангелом небесным, посетившим этот гнусный мир и растоптанным чёрным демоном. Посудомойка заинтересовалась:

– Барышня? Это о ком это ты?

– О Наташе. Наталье Захаровне.

– Говоришь, изнасиловал? – не просто ирония, едкий сарказм звучал в голосе давней подруги, как и все брошенные в жуткую нищету испытывающую лишь радость от бедствия, обрушившегося на богатого. Но Нина ничего не замечала, ей хотелось высказаться, и она продолжила:

– Ужас… ужас… вся в синяках, волосы выдраны, бельё – в клочья. А кровищи-то…

– Да ну?

– Да. Обесчестил барышню, а пообещал… – Нина закатила глаза и всхлипнула.

– И что же пообещал?

– Ой, не поверишь. Страсть. Она даже жить не хочет.

– Ну, ну, – поторопила посудомойка, окончательно проснувшись и почувствовав злой интерес к беде, обошедшей на этот раз её саму стороной.