– Барышня, – тихо позвала хриплым голосом Нина и чуть потянула за край свесившееся одеяло. – Наталья Захаровна, Вам чем-то помочь?

Опять – ни ответа, ни движения. Страх похолодил душу. Нина приподняла край одеяла и увидела пятна крови на скомканной простыне. Непроизвольно вскрикнув, Нина отшатнулась. А потом, вся сжавшись от страха и с дрожащими в глазах слезами, снова медленно приблизилась к кровати и подняла одеяло с головы Натальи, потом с неестественно скрюченного туловища. Лишь ноги пока оставались под ватной тяжестью одеяла.

Спазмы начали душить Нину – она подумала, что Наталья мертва. Открытые глаза, без отрыва глядящие куда-то вбок, голые плечи в тёмных пятнах ссадин и синяков, маленькие грудки с нежными розовыми сосочками, торчащие в разные стороны, плоский, даже слегка ввалившийся живот, наметившиеся под кожей рёбра… и везде, особенно в нижней части туловища – кровь. И ещё что-то липкое и блестящее в неясном свете. Нину чуть не стошнило, когда она осознала, что это такое. Она тихонечко заскулила и снова стала натягивать одеяло на голую девушку.

– Нина, – хриплым шёпотом проговорили запёкшиеся губы.

– Жива! Господи, голубушка! – Нина бросилась на колени перед кроватью, прикрыла неподвижное тело, обняла через одеяло, приблизив своё лицо к Натальиному. – Что он с тобой сделал? Наташенька, милая, он тебя поранил? Порезал? Ты скажи, скажи, моя хорошая, я доктора позову. Ах, ну как же это? Ножом, что ли? Ну, изверг…

– Не резал он меня.

– Как… а кровь?

– Не резал, говорю. Он меня… – Ната с трудом сглотнула тяжёлый ком, сдавивший горло, но закончить так и не смогла. Пустые глаза вновь уставились в стену.

– Но кровь… – Всё ещё не понимала Нина. – Ведь не хочешь же ты сказать… этого просто не может быть…

– Он меня обесчестил, – с трудом выдавила Наталья и надолго остановила дыхание, чтобы справиться с подступившим к горлу спазмом.

– Обес… – Нина наконец поняла всю глубину горя, боли, позора, несчастья этой молоденькой девушки, почти ещё девочки, которую так грубо и нагло изнасиловал здоровенный, чужой ей мужик. Всё женское естество её воспротивилось случившемуся. Да как он смел?! Ещё не созревшая женщина, будущая мать… это же святое! Мерзавец, преступник, подонок…

– Нина, – прервал её растревоженные мысли голос Наты. – Я не хочу жить.

Нина ласково провела рукой по растрёпанным волосам девушки:

– Бедненькая…

– Не могу.

– Нет-нет, не говори так. Из-за этого… – Она не стала произносить грубых слов, сейчас ей почему-то вслух хотелось говорить только что-то ласковое и доброе. В ней, взрослой женщине, проснулось дремлющее глубоко внутри материнство. Слёзы хлынули из глаз, она прижалась всем телом к Натальиному боку и гладила, гладила нежно её волосы, шелковистую кожу щеки, подбородок.

Совершенно незаметно и естественно для самой себя она стала называть прежнюю свою хозяйку на «ты». И не потому, что так приказал полковник, а потому, что они мгновенно душевно сблизились в объединившем их общем горе. Барыня и служанка, аристократка и бывшая крестьянка, обе теперь находившиеся в одинаково униженном и бесправном положении, беспросветном в своём будущем.

– Поплачь, моя хорошая, – шмыгнув носом, проговорила сквозь слёзы Нина.

– М-м-м… – прерывисто застонала Ната.

– Легче будет…

И обе они в голос заплакали, обнявшись и прижавшись друг к другу… на роскошной кровати под кружевным балдахином… в мягком свете дорогих светильников… в холодной ночи чужого для обеих края.

Время бежало как бы само по себе, не обращая внимания на затерявшихся в людском круговороте людей, для которых оно не существовало. Оно будто остановилось для двоих, поглощённых осознанием не то чтобы истины, но крошечки истины. Крошечки чистейшей и бесподобной в своей первозданности, воссиявшей вдруг среди вороха бездушных бумаг, стопок книг, растрёпанных брошюрок. Среди стаканов с недопитым остывшим чаем и блюдечек с надкусанными печеньями с остатками какого-то варенья, вкуса которого они не воспринимали, потому что были поглощены мыслями, воспарившими и над ними, и над временем.

Над заваленным самой различной литературой столом уже светилась своими зажжёнными лампочками старомодная люстра. В голове Саши, не смотря на прояснившиеся местами мысли о прошлом, царил сумбур. Немцы, российская история… Павел I, турки, Константинополь… принцесса Анастасия и опять турки, вернее, турок… турецкое пророчество и турецкая тетрадь… турецкий талисман, оттиск от остатков которого вертела задумчиво в руках Елизавета Владимировна.

– Странная вещь… неужели…

– А… вы об этом? – отвлёкся Саша. – Да, вещь странная и теперь, я думаю, уже не существующая в природе, я ведь вам рассказывал, как она попала ко мне и куда теперь, по всей вероятности, девалась.

– Да, да…

– По оттиску практически ничего не понять. Единственное, что более или менее даёт понятие о предмете, – это описание Анастасии.

– Да. – Задумчиво покачала головой Елизавета Владимировна. – Но не только.

Саша вздохнул – нет, о турецком талисмане эта академик точно ничего не может знать. А если она думает…

– Хочу рассказать тебе ещё одну историю, которую я выкопала тогда же, в пятьдесят пятом, в архиве ЧК.

– Ну, ЧК-то тут и вовсе не при чём.

– Как знать. Меня заинтересовали допросы членов императорской семьи непосредственно перед их расстрелом. А также допросы их близких, слуг, всех, кто проходил по одной и той же расстрельной статье – по сути, за причастность к уничтожаемому в первые годы советской власти царскому режиму. Не помню уже ни имён, ни деталей. Но поразил меня тогда один штрих, так или иначе всплывающий в различных протоколах.

– О выжившей Анастасии?

– Нет. Правдоподобный рассказ о ней я впервые услышала от тебя. К сожалению, я побоялась рассказать об этом даже своему руководителю – ведь к теме, порученной мне, это не имело никакого отношения. Ничего в подтверждение тех высказываний несчастных в казематах ЧК я в дальнейшем не нашла. И, в общем-то, совершенно забыла о странно повторяющихся сведениях о якобы существовавшем некогда священном, очень ценном и дорогом изделии, принадлежавшем царской семье, но которое никто никогда не видел.

– Если никто никогда не видел… – Попытался заполнить повисшую тишину Саша.

– Подожди… Я ведь действительно только сейчас начинаю припоминать… Поразительно – как странно устроена память… сейчас-сейчас… да-да… ей богу, это было именно так! Я читала много раз о некоем драгоценном Константинопольском артефакте, изготовленном специально для Павла Первого.

– Для Павла Первого? – с сомнением переспросил Саша.

– Для Павла Первого, – подтвердила Елизавета Владимировна. – Несомненно, для него. Потому что я вспомнила и удивительное, не имеющее аналогов завещание вдовствующей императрицы, в котором повелевалось в начале каждого нового века вскрывать опечатанную в кабинете убитого Павла в Гатчине шкатулку и осматривать этот артефакт действующему на тот момент русскому императору. И исполнено было завещание ровно один раз, об этом говорили все допрашиваемые. В начале двадцатого века Николай Второй с супругой посещали кабинет Павла в Гатчине и вскрывали шкатулку. Что они там увидели – об этом не знал никто, кроме императорской четы. А теперь сам посчитай, кто мог опечатать драгоценность за сто лет до того, как к ней прикоснулся Николай Второй? Только вдова недавно убитого Павла Первого. И было это в начале девятнадцатого века.

– Так это и был…

– Почему-то мне тот Константинопольский артефакт представлялся в виде некоей мемориальной доски… золотой и украшенной неисчислимым количеством драгоценных камней. Недаром большевики долго о нём выпытывали – сокровища нужны были им в качестве денежной поддержки своей власти. Но Гатчину грабили в тысяча девятьсот семнадцатом, да и в восемнадцатом, все, кому не лень. И шкатулка, и опечатанный в ней предмет пропали бесследно. Как оказалось, ценность этого предмета в количестве золота и бриллиантов была в умах современников сильно преувеличена. Основная ценность турецкого талисмана, – теперь Елизавета Владимировна называла золотой предмет ПавлаI своим именем, так, как называла его в своих записях выжившая после расстрела Анастасия, – не в золоте и не в камнях.