Ната лежала без движения на кровати. Павел бесшумно приблизился к ней, встал, долго глядел на осунувшееся лицо, с болью ощущая её прерывистое неглубокое дыхание. В дверь заглянула Нина:

– Ну?

На её громкий шёпот Ната открыла глаза и увидела перед собой сразу же смущённо опустившего глаза рыжего парня. Губы Наты тронула улыбка. Парень поднял взгляд, торопливо поправил очки, откашлялся, но ничего не сказал, а лишь опять уставился в пол.

– Это Вы? – Услышал он слабый голос Натальи Захаровны, и всё в нём перевернулось. Он не понимал, упрёк, удивление или равнодушие звучали в этом вопросе. А может, недовольство? Раздражение?

– Я… простите, Наталья Захаровна… может, не вовремя, но по-другому…

Он снова осмелился поглядеть на неё – она улыбалась гораздо шире прежнего, губы её дрожали, а из глаз катились слёзы.

– Поедемте со мной. – Не ожидая сам от себя такой смелости, Павел протянул к ней руку.

Слова, вертевшиеся на языке, были произнесены. У него в голове вихрем пронеслись мысли о том, сможет ли он её уберечь от преследования, сможет ли защитить. Накормить, одеть, обуть, наконец. Он знал, что не посмеет даже пальцем прикоснуться к ней, но чувствует ли это она? После всего пережитого она вправе не доверять всем мужчинам!

– Я обещаю, Наталья Захаровна…

– Не обещайте, – с грустной улыбкой оборвала его Ната. – Помните, вчера Вы пытались даже клясться?

Конечно же, он помнил вчерашний разговор с ней в мельчайших подробностях. Он почти поклялся, что больше никогда сюда не посмеет явиться, а вот поди ж ты… И тут же ощутил горячую руку Натальи Захаровны в своей ладони.

– Я согласна. – Ната, опираясь на его руку, села в кровати, откинула одеяло.

Нина испуганно приблизилась, не веря ни глазам своим, ни ушам. Как? Этот очкарик смеет бросать вызов самому Николаю Георгиевичу?! Он спасёт бедную девочку от бесчестья, унижений и участи бессловесной рабыни, проданной в бордель? Этот… этот… она даже забыла все обидные слова, которыми раньше награждала несчастного влюблённого… он единственный, кто посмел прийти в защиту Наташи… один-единственный… никто не пожалел её…

«А я? – Нина напряглась. – А я посмею?»

– Нина, помоги мне, пожалуйста, одеться.

Ната сняла с себя тёплую пижаму и протягивала руку к нижнему белью, аккуратной стопкой лежащему на тумбочке.

– Я помогу. – Кинулся Павел.

Он передал стопку Нате и теперь глядел, как она надевает кружевное бельё на белое тело в побоях. Застёжка лифа никак не поддавалась застёгиванию – вероятно, Нате трудно было выворачивать назад ушибленные по всей длине руки. Он нагнулся, близоруко сощурился, не понимая такой премудрости, его пальцы вместе с её пальцами бестолково тыкались друг в друга. Тут подоспела ещё одна пара крепких широких рук. Нинины пальцы моментально справились с проблемой, и дальнейшее одевание она взяла на себя. Павел отступил на пару шагов и глядел, как Наталья Захаровна и её служанка совместными усилиями совершают сложный ритуал одевания знатной богатой девушки. Краем уха он слышал их тихие переговоры.

– Куда ж ты теперь? – спросила служанка.

– Не знаю.

– С ним?

Наталья Захаровна кивнула.

– Но ты не знаешь его.

– Ну и что? Узнаю.

– Ах, боюсь я за тебя.

– Лучше остаться здесь?

Павел увидел Наталью Захаровну всю, как есть. Сначала, когда она скинула пижаму, он увидел её обнажённый торс, потом увидел её голые ноги, бёдра. Она казалась ему неземной красоты и совершенства, именно поэтому он даже представить себе не мог, что когда-нибудь посмеет овладеть ею. Он не желал её, как мужчина, он желал просто как человек оградить предмет своей любви от зла. Однако кровь его всё-таки забурлила, сердце болезненно застучало, дыхание сбилось. Но по мере того, как служанка слой за слоем надевала на Наталью Захаровну всё новые и новые одежды, он постепенно взял себя в руки.

– Холодно теперь – осень всё-таки, – почти ворчливо командовала женщина и натягивала поверх нескольких нарядных кофт, уже надетых на тоненькую и начинающую сопротивляться девушку, ещё одну, толстую шерстяную.

– Да сколько ж можно?

– Чем больше, тем лучше. Сюда уж не вернёшься.

– Да.

– А сверху не свою шубку накинешь, а мой зипун. Ясно?

– Ага.

– Это чтоб не узнали тебя. Через чёрный ход выведу. Ну, а с собой ещё кое-чего можешь забрать. Сейчас корзину принесу, с которой обычно на базар хожу. Да, и платок свой старый. Всё, милая, давай, выбирай, что возьмёшь, а я – мигом.

Нина ушла в свою комнату, а Наталья Захаровна, сильно располневшая от вороха надетых на неё одежд, быстро подошла к письменному столу и раскрыла его. Потом недоумённо повыдвигала все вдруг опустевшие ящики стола.

– Куда ж всё девалось?

Взволнованно ещё что-то шепча, она встала на цыпочки, сняла с полки красивую большую шкатулку, вытащила оттуда нечто небольшое, но увесистое, завёрнутое в шёлковую ткань, и сунула среди приготовленного к побегу белья. Зашла Нина с большим пуховым, но довольно грязным и обшарпанным платком и стоптанными ботинками.

– Нина, где мои бумаги?

– Вчера Ник… этот… полковник приказал выбросить.

– И ты выбросила?!

– Ну да… к истопнику отнесла. Ах ты… что ж ты так побледнела?

– Нина, беги!

– Да куда? Всё уж сожжено, истопник только недавно спрашивал, не осталось ли ещё чего. Уж больно розжиг хорош – дрова-то сырые, да и с гнилью. Теперь берём, что подешевле.

Наталья Захаровна с горечью уронила руки.

– Да что ж там, что-то важное было? – Глаза Натальи были полны слёз, и Нина виновато забормотала. – Я ж не знала… перепугалась вчера этого… да и что ж, голубушка, жалеть? Ведь бумажки-то всего! Сама спасайся!

Ната дала одеть себя, как ребёнка, и вскоре была неотличима от укутанной в обычные обноски бедной служанки. В руки Нина подала ей мягкую корзину с её вещами, прикрытыми рваньём, и подтолкнула к выходу:

– Ну… коль решилась. Пора.

Павел взял Нату под руку, потянулся к корзине.

– Потом заберёшь, когда уж подальше отойдёте, – распорядилась Нина и повела обоих к чёрному выходу.

У самой двери, низенькой, скособоченной и с большими щелями, Ната обернулась:

– Нина, а камешка зелёного среди бумаг не встречала?

– Камешка? Это зелёненький такой? Стекляшечка?

– Да, да, – поторопила Ната.

– Так кажись… куда ж я его?.. У тебя в комнате… там наверх и сунула! Ага, прямо где твои духи, пудреницы. Принести?

– Нет. Найди, Нина, камешек, он теперь твой. Это изумруд, он стоит огромных денег. Забирай его и тоже уходи отсюда. Ладно?

Нина молча кивнула, но непонятно было – то ли утвердительно, то ли просто так, чтоб больше не задерживать беглецов.

Сгорбленные под тяжестью тревожных дум и опасности положения, Павел под руку с Натой пошли через весь штабной двор к выходу. Нина, шмыгая носом и тоже уже склонившаяся к тому, что надо бежать, долго ещё стояла у приоткрытой двери, провожая взглядом прижавшиеся друг другу фигуры. Когда беглецы подходили к воротам и вот-вот должны были исчезнуть навсегда или уж окончательно погибнуть, Нина вздрогнула от последней мысли и быстро трижды перекрестила отчаянную парочку, истово бормоча:

– Господи, благослови… господи, благослови… господи, благослови…

Послание из прошлого гласило:

«Я разгадала тайну талисмана. Уже извлекая второй, после изумруда, камень, я поняла, как это надо делать, не портя всё изделие. У каждого из шести камней, окружавших центральный бриллиант, находилась кнопочка, замаскированная маленьким бриллиантом. Нажатием кнопки камень вынимался, потом с лёгкостью ставился на место. Каждые сто лет правящий русский император должен был видеть слова: IC ТАМ БУЛ на фоне Константинополя.

Долгое время это было моей догадкой, которую проверить можно было, лишь вставив бриллиант на его место. Но как-то я пролила воду, попавшую и на талисман. Глаза мои видели уже не так хорошо, как раньше, но ряды мелких искр в заполненном водой углублении я заметила. Тогда я полностью погрузила талисман в миску с водой и поднесла всё это к окну. В солнечных лучах на месте бриллианта сияли буквы: IС.