Вот и всё. То, что когда-то было тайной, теперь у всех на виду. Но в названии, так точно соответствующем своему историческому прошлому – Истамбул – никто больше ничего не видит.

Хорошо это или плохо… пало ли проклятие или нет… но турецкий талисман я теперь уничтожу…»

– Саша… Саша… – Потрясла его за плечо Елизавета Владимировна. – Ну… неужели там больше ничего нет?

– А что там могло бы ещё быть? – разочарованно произнёс Александр. – Разгадка, называется… и зачем только уничтожила? Хотя… крути, не крути, а родственнички, отыскав, в любом случае сдали бы талисман куда-нибудь в мастерскую по весу золота.

– ИС ТАМ БУЛ… Ты понимаешь? Ис там бул!

– А что вы так радуетесь? Ваша-то догадка оказалась неверной! Подумаешь, город Истамбул… так ведь он-то там и нарисован.

– Не скажи. Константинополь стал Стамбулом лишь в двадцатом веке.

– В каком, каком?

– Точно не помню, но году так в двадцать четвертом, двадцать пятом. В Турции тогда тоже, как и в России, произошли радикальные перемены. Первая мировая заканчивалась, власть менялась…

– Так талисман был изготовлен лет за сто до переименования города?

– Да, более чем за сто лет. И никто не мог знать тогда, как назовут Константинополь. Хотя, вероятно, кто-то его так называл. Традиция называть город «Истамбул» шла от янычар, я уверена.

Они помолчали.

– А моя догадка была верной, – вновь заговорила Елизавета Владимировна. – Город, изображённый на талисмане, и есть Иерусалим Евангелий. Там был Исус – так до Романовых писали его имя, с одной «и», причём в виде отменённой впоследствии палочки. Там, в Царьграде, он был царём, был предан и был распят. Что и поразило до глубины души всех современников. Отчего и история эта так распространилась по всему миру, правда, сильно искажённая. Вероятно, это был царь сильный, царь-реформатор, а оттого и царь, наживший себе врагов, сумевших объединиться и с помощью предательства победить его. Несомненно, существовало множество описаний жизни и гибели этого знаменитого в своё время царя. Но светское его имя было, конечно, другим. И я не удивлюсь, если когда-нибудь мы откопаем десятки разных версий его правления и гибели. В церковной традиции, то есть в текстах священных, Царьград описан как Иерусалим, духовный центр древнего мира. Царь-реформатор изображён Спасителем, осознанно идущим на смерть во имя всех людей. А в описаниях, например, из стана врагов Христа? Как ты думаешь, он там тоже описан, как пострадавший ни за что хороший человек?

Саша ничего не ответил. Нет, так потрясать основы всего, что он знал, нельзя. Это равносильно разрушительному землетрясению, лавине, цунами, сносящими всё на своём пути. Пережить это невозможно, всё это ложится на тебя неимоверным грузом, не даёт ни вздохнуть, ни даже поднять взгляд. Тяжко. Голова гудит, не в состоянии ни осмыслить новое, ни добровольно отказаться от старого. И зачем только попался ему на глаза этот уничтоженный ненормальной старухой талисман?

– А куда направлялись крестоносцы? Знаменитый четвёртый поход… Объявлен историческим недоразумением, парадоксом. Шли в Святые места на освобождение Гроба Господня, а разгромили Византию. Хотели отвоевать Иерусалим у неверных, а захватили Царьград. Разорили город дотла и тем остались довольны. Историки единодушны: проблема четвёртого крестового похода никогда не будет решена. А проблемы-то, оказывается, и нет! Куда шли, туда и пришли. Кому хотели отомстить за Христа, тому и отомстили.

Саша заставил себя распрямить спину и глядеть хотя бы не в пол, а на уровень чуть выше. Чтобы эта старая воодушевлённая академичка не приставала больше к нему, не трясла за плечи, не заставляла ни поддакивать, ни задавать вопросы. Он устал. Устал не только от всей навалившейся вдруг лавины информации, но и оттого, что уже забыл, когда хорошенько высыпался, когда нормально ел, когда не думал ни о чём. Как хорошо иногда ни о чём не думать! Как раз в эти-то моменты порой и приходит озарение, давно ожидаемое, но никак не осеняющее твою мечущуюся в поисках душу. Да он, в конце концов, ещё даже не до конца выздоровел после подхваченной простуды.

«Не хочу больше ничего, – устало шевелились мысли. – Хочу домой… к маме… Хочу увидеть Сашку. Загорелую, довольную, болтающую пустяки о своём бестолковом отдыхе в Египте… с тётками из МЧС…»

– … ведь правила русского языка тогда ещё были неустоявшимися, учебников по грамматике не печатали… – прорвались сквозь ватную тяжесть слова Елизаветы Владимировны.

– Ага. – Против своей воли кивнул Саша.

– Вот и получается, что так, тремя отдельными словами, этот город всё же называли, и уже давно. В среде янычар, которые были славянами и, вероятнее всего, настоящими казаками. До сих пор по-украински «бул» – это «был». А ведь идентичность русского и украинских языков очевидна.

– Ага.

– Ну вот. Турки в девятнадцатом и двадцатом веке уже не понимали ни записей давным-давно умершего янычара, ни надписи на попавшем в их руки талисмане. Но пророчество старого предка хранили: талисман должны разгадать русские.

– Ага.

Елизавета Владимировна опять полезла по своим полочкам, ящичкам, шкафчикам. На стол стали ложиться цветные и чёрно-белые иллюстрации из каких-то книг, журналов, брошюр. В голове Саши зазвучали знакомые и незнакомые имена: Дюрер, Лука Кранах, Иероним Босх, Карпаччо, Питер Брейгель Старший… Фрески Сикстинской капеллы… Найденная недавно в запасниках Ростовского музея картина Николая Ге «Распятие». Христос, умирающий на кресте, нарисован на фоне моря. Искусствоведы моментально находят объяснение: это, мол, не море. Это – некий символ, образ…

Сдвинув брови, Саша более внимательно вгляделся в предъявляемую старой женщиной иллюстрацию. Действительно, Ге нарисовал море. Может быть, это и образ моря, но сам бы Саша сказал проще: это море. Он поднял глаза на Елизавету Владимировну. Та пожала плечами:

– Не знаю, что хотел выразить Ге. Но это не нынешний Иерусалим.

– Но и не Стамбул, – решил поупрямиться Саша.

– Чего не скажешь о других картинах, – парировала старушка.

Тут Саша увидел наконец и то, на что пыталась обратить его внимание Елизавета Владимировна. Иллюстрации в основном плохого качества, часто просто чёрно-белые копии, сделанные на ксероксе. Но понятие о содержании картин дают. Распятия на фоне пейзажей с морем или морским заливом; несение креста на фоне средневекового, утопающего в зелени города с минаретами, увенчанными полумесяцами (древними символами Царьграда); многочисленные евангельские сцены в зимнем варианте – со снегом, с людьми в тулупах и шапках-ушанках, что немыслимо в нынешнем Иерусалиме. Приписывать все эти «нелепости» лишь некомпетентности художников – полный бред, ведь имена-то какие! Такие вещи, а тем более росписи в церквях, не делаются некомпетентными людьми.

А Елизавета Владимировна всё рассказывает, рассказывает… о том, сколько церквей специально разрушено, сколько фресок сбито, сколько исчезло картин и сожжено книг…

«Наверное, я да эта старая дама, божий одуванчик, одни мы на всём белом свете такие ненормальные, раз можем вообще даже предположить такое… – Почему-то себя он уже причислил к тем, кто предположить такое может. – Два, а вернее, три дурака».

Нелестный эпитет он заодно приклеил и к хозяйке турецкого талисмана. Нет, глобальный обман в таком объёме невозможен… люди бы заметили… историки… археологи… наука… технологии…

Подумав о технологиях, Саша вспомнил о невероятном количестве информации, которую можно почерпнуть из Интернета. Это тебе не стопочки выцветших иллюстраций, которые выжившая из ума старуха годами копила, сортировала, подписывала, нумеровала, вносила в какие-то одной ей ведомые каталоги.

На вопрос об Интернете Елизавета Владимировна даже обиделась: конечно, есть. Внуки приезжают, играют, фильмы скачивают. Сама-то она с современной техникой не в ладах, да и зрение подводит – ей привычнее с книгой работать. На Сашино предложение поискать что-нибудь на тему «Христос-Иерусалим-Константинополь» скептически пожала плечами: ищи, мол, всё равно ничего путного не найдёшь.