* * *

Районный центр славился всего двумя видами спорта: самбо и шахматами – и это несмотря на то, что выше перворазрядника из местных так никто и не поднялся. Ходила легенда о том, как здесь как-то высадили «под ноль» заезжего гроссмейстера, рискнувшего на сеанс одновременной. В общем, играть тут умели.

Дед Саша, накануне проэкзаменовавший своего ученика на предмет знания правильных ходов фигур, рокировки и даже «пешки на проходе», волновался как никогда: он знал уровень местных, неказистых с виду, мужиков и боялся позора. Нервно он поддергивал Даньке новые штаны, затянутые ремнём, чтоб не спадали, и спрашивал:

– Волнуешься, а? Волнуешься?

Тот был как раз в стадии флегмы и на все вопросы просто кивал, он вообще был неразговорчив: набор активных слов этого мальчугана можно было считать по пальцам рук и ног, как, впрочем, и способности в счёте.

Даньку посадили напротив другого школьника – мальчишки класса из шестого, который силился играть на уровне взрослых с переменным успехом. На мелкого, коротко остриженного противника с лицом пастушка с гор, шестиклассник взглянул пренебрежительно.

А дед Саша, впервые наблюдавший за игрой своего сорванца со стороны, едва ли не икал.

– М-можно о-н бб-без чч-асов? – спросил он у школьника.

Пренебрежение в ответном взгляде говорило лучше всяких слов, а в ответе сквозила брезгливость:

– Без часов не играю.

И пришлось деду на ходу объяснять мальчишке, как давить на шахматные часы. Впрочем, проблема была не в этом, хотя до часов тот дотягивался с трудом, да и жал их с опаской, неуверенно. Проблема, едва не стоившая старому шахматисту сердечного приступа, заключалась в том, что шестиклассник у его ученика начал просто-напросто есть фигуру за фигурой. Это была игра в поддавки… Когда у Даньки остался слон, два коня и три пешки, он просто отошёл в сторону, кляня себя последними словами. И… прозевал самое интересное!

Один из тех завсегдатаев клуба, что не пропустит партии новичка, какой бы та ни была блёклой, вдруг издал такой громкий стон, что вокруг доски образовалась толпа. С трудом протолкавшись, дед Саша понял, в чем дело: король шестиклассника, запертый его собственными фигурами, стоял под ударом коня. Это был мат! Весь красный от негодования, тот требовал ещё партии. Но его уже оттеснили.

А дальше… Дальше был фурор, которого никак нельзя было ожидать от новичка: он сыграл около тридцати партий и… выиграл все! После второй или третьей никто уже больше не играл между собой: все были либо зрителями, либо вставали в очередь.

И каждый раз это была неожиданность!

Завсегдатай, который издал первый знаменитый вздох, брызгая слюной, кричал какому-то лысому:

– Проигрышная была партия, проигрышная!

Даня допускал вопиющие ошибки и в дебюте, и в миттельшпиле и в эндшпиле. Он зевал, он забывал нажимать на часы, он не обдумывал ни секунды самые сложные счётные ходы… Он делал всё, чтобы проиграть.

Он выигрывал!

Этого вечера хватило для приглашения в турнир. Мальчик кивнул, соглашаясь. Дед смущённо сказал, что тот не умеет записывать партии, что у него нет денег, чтобы снова его привезти… Деньги нашли.

Турнир он выиграл. Потом второй, третий… После того, как о нём написали в местной газете и за счет поселковой администрации дали направление в область, Даню стали учить записывать партии. Он не мог научиться!

На него надавили. Он расплакался.

В конце концов приняли решение, что записывать за него будет тренер. Дед настоял, чтобы его тоже взяли на турнир. Пытались отказать, он начал качать права. Согласились.

Областной турнир Даня тоже выиграл. О нём написали все, включая центральные газеты. У него пытались брать интервью. От журналистов его прятали: парень до сих пор не мог толком связать два слова.

Ему предложили переехать в областной центр, в интернат. Дед Саша запросил квартиру.

Дали квартиру.

Мальчика отправили в областную шахматную школу. Там он прослыл тупицей… и не проиграл ни одной партии.

Из Москвы приехал знаменитый гроссмейстер.

Он пытался поговорить с мальчиком. Директор шахматной школы, краснея и бледнея, предложил гроссмейстеру лучше сыграть с мальцом.Гроссмейстер оскорбился. Гроссмейстер сел за доску. Гроссмейстер… проиграл!

* * *

Вот здесь, в этом месте, по логике вещей, я должен был бы указать, через сколько лет этот пацан стал чемпионом России среди юниоров, потом среди юношей, потом… Ну да, чемпионом мира. Как без того?

Дед Саша, который до сих пор жив и любит на Плотинке посидеть, там, где играют в шахматы, может куда лучше, чем я, рассказать вам всю эту историю. Поэтому её концовку я доверю его словам.

– Спортили мальчонку, – говорит он горестно.

А потом начинает так рассказывать:

– Дали нам детскую путёвку в Москву, в шахматную школу. Я, конечно, с ним просился, да куда там: забрали да увезли, а тама его направили к ихнему лучшему тренеру. Данька-то, он ведь как: играть-то умел, а вот с теориями да записями у него никак. И пока он так играл – всё хорошо было, а тута его давай учить. И тренер-то, зараза, попался не просто хороший, а самый наилучший. Ну он и давай Даньке подробно рассказывать про энти самые миттельшпили, да эндшпили… Да давай заставлять, чтобы он их повторял да учил… Данька-то и давай повторять. Приехал, значит он, родненький, через три месяца домой – и всё-всё умеет: и записывать может, и маты всякие знает… И ходы делает красивые. И… проигрывает!Ни одной партии больше он выиграть так и не смог. А потом взял, да и повесился, прямо в нашей спаленке. Грех это большой…

И катится по щеке старика слеза.

Красные шторы

Чей-нибудь злой язык мог бы назвать Севку двуличным, но это было вовсе не так: просто он умел отлично уживаться и с пацанами-хулиганами, и с послушными ребятами, и даже с администрацией лагеря. Последнее, кстати говоря, для Севки было совсем уж несложным делом: просто надо было вовремя подвернуться под руку одной из вожаток и с энтузиазмом помочь ей в каком-нибудь незначительном деле.

Сейчас как раз подвернулся такой случай: вожатка девчоночьего отряда с поистине бабьей неуклюжестью пыталась повесить на окно здоровенные красные шторы. А так как вожатка эта была мало того что некрасивой, так еще и задавалой, то у мужской вожатской половины лагеря особым успехом не пользовалась, и потому помогали ей в этом деле только мешающиеся под ногами девчонки. Севка, конечно же, оказался на высоте – шторы были водворены на полагающееся им место быстро и споро, а в награду за это его ждало воистину грандиозное открытие: в углу комнаты оказалась неприметная дверца, которую Севка незаметно открыл. Это была небольшая кладовка, где хранились вёдра, швабры и сломанные стулья. Другой и внимания бы не обратил, но Севку не зря называли “головой” даже старшие ребята: о выгодах этого открытия он тем же вечером поведал избранному кругу самых отчаянных своих приятелей, с которыми он тайком провернул уже не одно из дел той категории, за раскрытие которых начальник лагеря смело отдал бы свою собственную месячную зарплату.

– Во-первых, – вещал он друзьям, так и сияя от гордости, – оттуда можно подглядеть как девчонки переодеваются. Во-вторых, можно подслушать, о чем они болтают после отбоя. Ну а в-третьих, когда они заснут, можно оттуда потихоньку вылезти и всех их перемазать зубной пастой!

Приятели Севки, как и следовало предположить, пришли в полный восторг от открывающихся перспектив. Двое вызвались той же ночью затаиться в этой каморке, но Севка решительно отмел их предложения: первым должен быть он, Севка, и провернуть это дело в одиночку. Он был из тех, кто не любил делить лавры с кем-то ещё.

Правда, оказавшись в темноте каморки в одиночестве перед отбоем (была проведена тщательно разработанная отвлекающая операция, предшествовавшая его туда водворению), он немного пожалел о том, что оказался от предложения товарищей: в темноте было как-то страшновато. Но отступать было поздно, да он и ни за что не позволил бы себе струсить.