А в это время в Пантелейково цыгане пожаловали: торговать платками да кофточками, мёдом да спиртом. Их с одного двора гонят – они на другой. И одной цыганке приглянулось креслице плетёное.

– Почём, – говорит, – продашь его, хозяюшка?

– Не продаётся оно вовсе, – отвечала та неохотно. – А чего это ты другим всем что-то купить предлагаешь, а у меня сама купить хочешь?

– Вижу, что кресло это с душой сделано: сидеть в нём будет мягко и кости болеть перестанут, – отвечает ей цыганка. – Давай, продавай! Сторгуемся! Кофточек тебе дам для дочек без счета, на выбор…Сторговались они, и продала Авдотья кресло.

В это время идёт Катюха по городу, сосёт «Чупа-Чупс», честно заработанный, и подвоха никакого не чует. А подвох-то вот он: здание серенькое, а на нем табличка: «Областной центр профилактики СПИДА». Остановилась Катюха, «Чупа-Чупс» изо рта выпал, а она и не заметила. Знает – судьба это: надо ей идти в то здание серенькое. Надо, а ноги-то не несут! Но она собралась с силами, подошла и потянула на себя массивную дверь…

Но в это время окрикнул её кто-то:

– Стой, подожди!

2. Про гостей из Средней Азии

Подметальщицами улиц вместе с Катюхой работали всё больше бабы, и почти все – азиатки: таджички да узбечки. Была среди них одна пожилая, которую звали Фатима. Давно она приглядывалась к Катюхе своим глазом, прислушивалась ухом к песням её патриотическим, принюхивалась носом своим чутким к телу её молодому. А насмотревшись, наслушавшись и нанюхавшись, по вечерам Фатима ворожила на картах. И так разложит она карты, и этак – всё получается Катюхе казённый дом.

Жалко стало Фатиме русскую девочку. Взяла она самый большой казан, на рынке купила самой вкусной баранины, правильный рис и, конечно же, жиру. Пришла домой, сделала вкусный-вкусный плов и пошла к Самой Старой Таджичке Большого Города.

Самая Старая Таджичка, плов попробовав, спросила:

– Рис-то хорезмский брала?

– Где уж там… с Китая, – отвечала Фатима.

– То-то вкус не тот, не нашенский… Чего пришла-то? Говори давай!

Помедлила немного Фатима, речь свою обдумывая, а потом сказала напрямки:

– Глянулась мне девка русская, что с нами подметальщицей работает. Славная такая девка, работящая и не гордая. Песни, правда, плохие поёт, но поёт хорошо. Думала внука привезти, чтоб к ней посватался, да вот только беда: карта на неё плохо падает.

Самая Старая Таджичка вытащила из-под скатерти замусоленную колоду карт, кинула на стол не глядя.

– Ну-ка поворожи, – сказала.

Разложила Фатима карты, и вновь выпал казённый дом.

Самая Старая закряхтела:

– Не выбирай в дождь коня, а в праздник жену: каждая лошадь в дождь блестит, и каждая девка, разодетая к празднику, кажется красавицей. Иди домой и плов забери!

– Да ты что? Какой праздник?!!

Но больше ничего не добилась от Старой. Забрала плов, идёт домой грустная.

Идёт – видит: стоит Катюха перед домом казённым. Стоит, дрожит вся, а всё же дверь за ручку тянет.

– Стой, подожди! – закричала.

Обернулась Катюха, зарделась вся, увидев знакомую. От двери той отпрыгнула, словно ошпаренная.– Пойдём, – говорит ей Фатима, – пловом тебя угощу.

Учит Фатима Катюху кушать плов руками. Та ест и нахваливает.

А Фатима её спрашивает:

– Не хочешь ли, красавица, за внука моего взамуж пойти?

– Как же я могу хотеть, – удивляется та, – ежли я его не видала никогда?

– А зачем его видать? – удивляется та. – Я за него поручусь: сыта-обута-одета будешь. Детей рожать будешь…

Пригорюнилась тут Катюха и отвечает, глаза пряча:

– Нельзя мне детей, у меня мать спидоносица…

Удивилась Фатима и тут только вспомнила слова Самой Старой Таджички. По-своему их переиначила: «Пока под подол не заглянешь – считай ничего не видела». Пригорюнилась.

– Судьба, знамо тебе, девонька, в казённый дом идти. Вот только погубят там тебя.

– Ой, погубят, тётенька, – заплакала Катюха.

Жалко стало Фатиме девушку, стала она её снова расспрашивать.

– Как, – говорит, – твою мамку зовут? Откуда знаешь, что она спидоносица?

– Знать-то, – говорит, – точно не знаю, но люди говорят…– Люди много что говорят, не всех слушать-то надо. Вот что я тебе скажу, девонька: разыщи-ка ты мамку свою бедовую и расспроси хорошенько, а потом возвращайся.

Идёт Катюха, плачет горько… Одно было у неё задание – и с тем не справилась. Теперь другое – того труднее. Где ж искать её, мамку-то, коли она не помнит её совсем?

Идёт, ревёт, слезы по щекам мажет… Ветер свежий те щёки сушит, утешает её, но она не слышит его утешений: вся в горе своём. Шла так, шла, дороги не разбирая, не замечая подмигиваний светофоров. Шла до тех пор, пока не услышала визг тормозов и крик:

– Куда прёшь, зараза?

Подняла глаза и увидела в машине тётку со злыми глазами.

– Извините, тётенька, – говорит она. – Простите меня, пожалуйста.

А у тётки той вдруг вся злоба из глаз исчезла куда-то. И смотрит она вроде как и на Катюху, а вроде как только на глаз её косенький. И вдруг манит девушку к себе пальчиком:

– Откуда такая? – спрашивает.

– Пантелейковская я, – та отвечает.А та тётка – бац! – и в обморок!

…Дивится Катюха чаю зелёному, дивится ванной с кучей краников, дивится толстому коту персидскому.

А тётка все причитает:

– Кровинушка моя родная, прости меня, дуру старую! Бес попутал тебя бросить!

Смотрит на неё Катюха с сочувствием, а на языке все вопрос один крутится.

– Дозволь, – говорит, – матушка, вопрос тебе задать простецкий.

Та, слёзы глотая, говорит:

– Что хочешь, доченька, спрашивай. Всё как есть отвечу.

– Правда ли люди говорят, матушка, что шлюха ты известная?

Тётка не оскорбляется, смеётся:

– То, что у вас в деревне шлюхою зовётся, у нас именуется «дама полусвета»: работа хоть и нелёгкая, да зато денежная, если к ней с умом подойти. Вот этими вот… руками… все это я заработала.

Посмотрела Катюха на её руки холёные, пожала плечами недоверчиво.

Сказала:

– Дозволишь ли ещё вопрос простецкий?

– Спрашивай, доченька.

– Правда ли что ты спидоносица?

Поперхнулась тётка чаем зелёным, глаза её снова стали злыми, как в самом начале.

– Кто тебе, курва, х…ню такую спорол? А?

Катюха сжалась вся от слов таких, но ответила твердо:

– Люди говорят про тебя, что ты спидоносица, и я, дочка твоя, тоже вся заразная.

– Языки пообрывать таким людям! – закричала тётка. – Триппером болела, гонореей болела, но вот чтоб Дашка-минерва была спидоносицей?!! Да никогда!

И тут вдруг глаза злыми стали у Катюхи:– Тогда, мамочка, принеси мне, пожалуйста, справку!

* * *

В новом платьишке, со справкой заветной в кармашке потайном, засобиралась Катюха к родному батьке.

– Оставайся, живи у меня, – причитает маменька.

– За внука моего замуж выходи! – настаивает Фатима.

Катюха же, прощаясь с ними на автостанции, говорит первой:

– Купи самогону лучшего, заводи свою красную бибику и приезжай к нам в Пантелейково с повинной головой. Небось, не отрежут…

Говорит второй:

– Купи самогону лучшего, садись с внуком вместе в мамину бибику и приезжай к батьке моему свататься. Авось сговоритесь…

И машет, машет им из автобуса ручкой.

3. Этюд в садо-мазо тонах

Возвернулся Фёдор с поля, трактор свой поставил у околицы, пошёл в дом руки от мазута мыть. Моет руки да весь торс ледяной водой, покряхтывает от удовольствия, думает об ужине. Глядь – а кресла-то, дочкой подаренного, нету.

Заходит в избу, спрашивает у Авдотьи:

– Где моё кресло любимое? Где плетёное?

Видит Авдотья глаза его гневные и отвечает ласково:

– Садись, поужинай, Феденька. Я тебе всё как есть и расскажу.

Садится он, грозный как медведь, самогонки себе в стакан наливает для аппетита. Ждёт, чего ему жена скажет.

А жена ласково так с тарелочкой к нему подходит и тут же эту тарелку надевает ему на голову. Пока тот, обожжённый, головой мотает, она по той голове скалкой. Ррраз! Другой! Третий!