И приговаривает:

– Я те, козлу старому, покажу кресло! Покажу тебе плетёное! Ты, мудило смердячий, только о своей спидоносице и думаешь! Не обо мне, не о дочках, а всё только об этом шлюхином отродье! Ещё только разочек, пугало одноглазое, заикнешься о поганой своей выродке, я те тогда второй глаз вышибу! Понял, козлина?!!

Разболелась голова у Фёдора, разболелась нога. Упал он на пол, стонет.

А дочки-близняшки кричат ехидно:

– Так ему и надо. Обещал нам Интернету и не купил. Всё только о своей шлюшке малолетней вспоминает!

Отполз Фёдор в угол, затих. Авдотья вроде тоже успокоилась. Присела на табуретку, но руки на всякий случай в бока уперла. На мужа смотрит.

Тот приподнялся медленно, сел в углу на пол, утёр юшку из носа. Нащупал под рукой бутылку с самогоном. Достал зубами пробку…

Хлебнул раз. Враз голова прояснилась.

Хлебнул второй. Прошла боль в ноге, словно её и не было.

Тогда он присосался к бутылке и выпил её до самого донышка. Медленно-медленно поднялся, снял с пояса ремень армейский и тяжко ударил пряжкой прямо посерёдке стола. Что-то звякнуло, и в столешнице образовалась внушительная вмятина.

Авдотья попятилась, скалку выронив. Девки завизжали, забившись втроём на одну софу.

А Фёдор повыкидал их всех из дома с криком:

– Я, б…, контуженый. Всех, нах, порешу и мне, нах, них… не будет!

И погнал их, родненьких, кругами вокруг деревни!

Потом загнал обратно в дом и лишь тогда смыл кровь с лица водой ледяной.

Сказал негромко:

– Ну чего, жена, сидишь? Суп давай подавай!В ту ночь заделали они мальчонку.

* * *

…Приехала Катюха домой. Идёт-боится, справку мятую в руке сжимает. А Авдотья улыбается ей сладко-сладко ртом щербатым:

– Катюшенька родненькая возвернулась. Вот батька-то наш обрадуется!

Полюбить-то она её не полюбила, но трогать больше не смела.

…А через месяц приехала красная бибика. Без самогону, правда, но зато с водкой, с Фатимой, с женихом Арсеном и с Дашкой-минервой за рулём.

Катюха в первую очередь на Арсена пялится.

Пялится и смеётся:

– Ой, на оба глаза косенький!Тот в ответ улыбается.

И был пир на весь мир, и я на том пиру был. Водку пил… дальше не помню.

* * *

А что потом? Знаю только, что взяла Дашка-минерва всех троих близняшек в большой город – «на воспитание», что Катюха согласилась выйти взамуж за Арсена сразу, как только школу закончит, и с условием, что жить они будут в старом батином доме.

Авдотья, как и обещала, сына родила. Мишкой назвали…

Ах да… Спросил как-то батька у Катюхи:

– Чего это ты про кресло-то ни разу даже ни словечка не спросила. Будто и не помнишь, что дарила…

– Да знаю я батька, цыганке его продали. Ну и пусть в нём косточки свои лечит: знала, что покупала, старая. Я тебе, батька, новое справлю, ещё лучше.И сделала, как обещала.

Холодное сердце

Не то лес, не то парк – так сразу и не поймешь: вязы и дубы, огромные, величественные, но большей частью высохшие, мёртвые, словно посмертные памятники тем, кем они были когда-то. А те из них, что ещё живы, тоже клонятся к своему закату – тяжёлые, древние. Пока еще величественные, но уже умирающие. Среди полога медных листьев, по едва заметной тропинке под предвечерним небом бредут двое: темноволосая женщина с молодым, но строгим лицом в тёмно-синем платье до пят с глухим воротником на шее и мужчина. Растрёпанный и одетый странно для такой прогулки: в белой майке и тёмных штанах до щиколоток, больше уместных для домашнего отдыха, чем для прогулки с дамой. Но мужчина этого несоответствия, кажется, совсем не замечает. Впрочем, как и окружающей его природы: он целиком поглощён разговором – даже иногда немного прикрывает глаза, чтобы лучше слышать ответы собеседницы. Она, кажется, тоже не считает странным место, в котором они находятся, – для нее это скорее фон, декорация, чем предмет пристального наблюдения, зато на своего спутника она смотрит внимательно и словам его придает значение. Впрочем, эта внимательность холодная – у неё лицо человека, которому загадывают математическую задачку.

– Ты ведь сказала мне, что хочешь влюбиться, не так ли?

– Да, и готова повторить свои слова. Но при этом я не устаю повторять, что это не моё, я вообще не способна влюбляться!

– Нет ничего проще, Марго, – отвечает тот. – Нужно всего лишь поднять вверх глаза и сказать отчетливо вслух: «Я влюблена». Можешь ты это сделать?

– Куда вверх, к небу?

– Да.

Она спокойно поднимает глаза к небу и произносит своим обычным ровным голосом:

– Я влюблена.

И тут же спрашивает:

– Это всё?

– Да, – отвечает тот, и в голосе его сквозит отчаянье. Явно он ожидал от этого эксперимента чего-то большего.

А она тут же добивает его следующим вопросом:

– И в кого я, по-твоему, должна быть влюблена? Может быть, в тебя?

– Почему бы и нет? – огрызается тот, и… просыпается.

* * *

Пьер долго лежал с закрытыми глазами, пытаясь проанализировать свой сон. Так вот сразу, с утра, логика временами подводила его, но зато интуиция как раз в это время срабатывала безошибочно. Интуиция ему подсказала: «Ты влюблен в неё». Он попытался опровергнуть это наглое и безапелляционное утверждение, призвав дремавшую логику, но она, проснувшись, лишь все усугубила.

«Во-первых, – сказала она ему, – ты во сне разговаривал с ней «на ты». Во-вторых, ты желал, чтобы она не просто влюбилась, а влюбилась ИМЕННО В ТЕБЯ. А в-третьих, – и это самое важное – ты сам очень хотел признаться ей в любви, но не решился. Даже во сне не решился!!!».

В легкой панике он обхватил голову руками и начал делать дыхательные упражнения, чтобы успокоиться. Его самовольный контракт нравился ему всё меньше и меньше.

* * *

Принцессу подданные любили, но при этом продолжали называть ее «принцессой» даже после смерти её отца, который был королем и не оставил других наследников – то есть она в их глазах как бы осталась в прежнем статусе. А во-вторых, любовь к ней не мешала им рассказывать каждому встречному-поперечному о том, что вместо сердца у неё глыба льда.

Говорят, сказочник Ганс, гостивший как-то в этих краях, именно после общения в местных кабаках написал свою сказку про Снежную королеву… Так или иначе, но принцесса Марго, при всех её достоинствах, – а к ним причисляли и светлый ум, и справедливость, и щедрость, сама всем заявляла, что не умеет любить, может лишь по достоинству оценивать хорошие и плохие качества других людей. Это позволило ей стать прекрасной помощницей отцу в государственных делах и достойной его наследницей. По сути, сейчас, после его смерти, ей оставалось лишь продолжать делать всё то же самое, что и при его жизни, – то есть управлять государством. Но при этом она не учла того, что король в конце жизни стал излишне сентиментальным и в завещании написал такое, что любому другому королю и в голову бы не пришло: «Завещаю моей дочери выйти замуж по любви и лишь после этого считаться главой государства». Как видите, старый дурак не только попрал королевские традиции, основанные, как известно, на том, чтобы родниться лишь с равными, то есть особами королевской крови. (Заметим в скобках, что одни крючкотворы от юриспруденции толковали это завещание как «по любви, но, само собой, с особой королевской крови», тогда как другие настаивали на более широком прочтении: то есть по любви с любым лицом.) В общем, король не только внес смуту в ряды юристов, но и спровоцировал подданных называть законную наследницу всего лишь «принцессой», а целые армии авантюристов – как королевской крови, так и с полным отсутствием оной – вполне обоснованно добиваться её внимания.

Впрочем, она была ещё и красива…

Пьер не был обычным ухажёром. Напротив, на представлении принцессе Марго (отныне и мы её будем называть именно так) он без обиняков заявил, что цель его визита вовсе не в том, чтоб непременно стать её супругом, а в том, чтобы научить её любить ну или, как минимум, хотя бы разок влюбиться. На что та, уже порядком замученная ухажёрами, поначалу отреагировала не слишком-то любезно, вполне резонно заметив, что вряд ли он хочет сделать это совершенно бескорыстно. На это он ответил, что его интерес, в отличие от прочих, хотя бы не замаскирован романтической ширмой и с самого начала прагматичен, тем более что он наслышан о щедрости прекрасной Марго. Этим он её рассмешил и был допущен к руке. С тех пор они нередко беседовали, и порой даже подолгу.