Комната, над которой я вишу – огромна, как дворец. Тело – моё бывшее тело – тоже огромно, а сосредоточенные люди в белых халатах просто внушают мне ужас. Кроме того, я знаю, что вон у того – усатого, сейчас отчаянно болит зуб, а вот у этой медсестрички завтра начнутся месячные. И знаете: мне это совсем не внушает оптимизма! И вообще: нельзя это так оставлять, надо подлететь поближе!

…Николай Иванович взялся рукой, обернутой прозрачной перчаткой, скальпель. Машенька замерла. Она всегда совершенно непроизвольно замирала, когда видела, как эти тонкие, сильные пальцы берутся за инструмент. Сейчас…

Но в этот момент пальцы почему-то отпустили скальпель, и рука Николая Ивановича сделала молниеносное, почти неразличимое глазом движение: рука поймала в воздухе муху и тут же превратила ее в месиво. Левая его рука ловким движением стянула переставшую быть стерильной перчатку с правой и небрежно кинула её на пол, а потом протянулась к Машеньке.

– Развели тут антисанитарию, – прозвучал его ворчливый голос, – дай другую перчатку!

Но Машенька в этот момент смотрела не на своего кумира и даже не на его прекрасную руку: взгляд её в этот момент был прикован к монитору, кривая на котором показывала частоту ударов сердца оперируемого.

– Остановилось, – прошептала она. – Сердце остановилось!

К телу ту же бросился другой врач и, уперев обе руки в грудину, стал пытаться восстановить сердцебиение.

Николай Иванович пожал плечами: он был нейрохирург, а не реаниматолог. Предоставив коллеге полную свободу действий, он снял вторую перчатку, нащупал в кармане халата сигареты и медленно пошел из операционной в коридор: у него с утра разболелся коренной зуб, и только сигарета могла сейчас немного облегчить боль.Почему-то ему показалось, что сегодняшняя операция уже не состоится.

Апокалипсис сегодня

Пятница. Трое на кухне. Бутылка водки…

– Ты почему часов не носишь?

– Да ну их нафиг! Адская машинка, постоянно напоминающая о том, что мы смертны. Они ведь не просто секунды отщёлкивают – они отщёлкивают секунды нашей жизни, приближая её к концу.

– Да ты философ, брат! На-ка вот, выпей. Легче?

– А с чего ты взял, что мне тяжело? Просто ты спросил – я ответил. А выпью с удовольствием. Твоё здоровье!

– И твоё тоже!

– Кстати, пить за здоровье – тоже та ещё тема: каждой рюмкой мы это здоровье ухудшаем.

– Эй, налей ещё этому философу!

– А по-моему, ему уже хватит!

– Это ему-то хватит? Да он всех нас перепьёт, ещё и выдаст по этому поводу что-нибудь… философское.

– Не, не сможет!

– Что не сможет? Перепить или выдать что-нибудь философское?

– И то и другое вместе точно не сможет!

– Он прав, не смогу.

– Значит, я переоцениваю твои силы. А может, мне просто нравится, когда ты философствуешь.

– Я не философствую, просто говорю, что в голову приходит.

– Философствуешь. Я, когда выпью, тоже люблю пофилософствовать. А вот по трезвянке не получается почему-то.

– На трезвую голову размышлять о бренности всего сущего – почти диагноз. Разве что в период депрессии.

– Значит, у тебя диагноз – постоянная депрессия?

– Нет, я просто люблю поговорить о том, о чем другие предпочитают молчать. По крайней мере в трезвом состоянии.

– Точно! Давай ещё по одной!

– Давай!

– У меня в армии приятель был такой же: всё любил об этом, о бренном, поговорить.

– И что?

– В туалете повесился.

– Думаешь, из-за этого?

– Да хрен его знает…Может и из-за этого. Его сейчас не спросишь…

– Не, я не повешусь: лучше напьюсь, если припрёт.

– Во-во, он также говорил.

– Слушай, не каркай, а! Все под Богом ходим.

– Да я не каркаю, рассказываю, как было.

– Вот и не каркай!

– Тихо, тихо, ребята! Первую ещё не допили, а вы уже хорохоритесь!

– Да нормально всё, никто не хорохорится.– Вот и не начинайте. Слушайте, анекдот, короче…

…последний день существования планеты. Часы тикают, отсчитывают последние секунды…

Про немытую сковородку

Понедельник. Утро. С похмела Петя жарил яичницу. Яичница сгорела, и он пошел в автобусную давку голодный и злой.

Зинка, соседка Пети, стала будить Петину жену, Любу и орать:

– Сколько раз просила: берёте мою сковородку, так хоть мойте потом. Сволочи! Ни стыда у вас, ни совести!

Люба, злая от недосыпа, за словом в карман не лезла:

– А у тебя стыд есть, как же! Как зажиматься с Петькой по углам, так у тебя, шлюхи, стыд есть!

– Я, зажиматься? С этим твоим козлом?!!

– Может и козёл, а мой. У тя, дуры, и такого-то нет!

– Это у меня нет? У меня много кто есть. А у тебя один, и у того ни хера не стоит!

– На кого не стоит? На тебя не стоит?!! На меня у него всё стоит!

Проснулись дети. Те, что поменьше, начали плакать, что постарше – ссориться. Завыла собака. Забрался на всякий случай на шкаф разбуженный и недовольный кот. Начал оттуда орать истошно.

Доброе утро, страна!

Про воспитание скалкой

Отложив в сторону томики Кастанеды, он сидел и горько плакал. Вошла жена, посмотрела на него подозрительно:

– Чего ревёшь-то?

Он не знал, как ей ЭТО объяснить – ничего интеллектуальнее Марининой она сроду не читала.

Но всё же решил рискнуть:

– Во-первых, я плод унылого совокупления. Во-вторых, в моем энергетическом теле огромная дыра, которую мне никогда не залечить. В-третьих, хищные тени-летуны обгладывают до самых пяток мое осознание. В-четвёртых, как только я умру, меня окончательно пожрёт огромный орёл…

Несколько секунд она смотрела на него в раздумье, а потом ушла на кухню и вернулась очень решительная, со скалкой в руке.

– Веди сюда энтого Кастанеду, и пусть он мне сам зачитает эту ложь.

– Я не могу его привести, – ответил он грустно, – Кастанеда умер.

Она плюнула на пол, посмотрела на него уничижающим взглядом и пошла со своей скалкой обратно на кухню.

А на кухне, когда он уже не мог её слышать, пробормотала себе под нос: – Вся проблема в том, что я – охотник и воин, а ты только читаешь Кастанеду…

Вкусовые ощущения

После очередного сеанса воскресной «шопинг-терапии» моя девушка пришла какая-то особенно оживлённая. Я бы даже сказал – загадочная.

В чём фишка, я просёк не сразу. По-моему, она даже губки успела надуть. Впрочем, немудрено: новинка оказалась различимой исключительно на вкус.

Её щеки теперь были горьковато-лимонными, губы – чистый шоколад, шея имела привкус карамели…

Но самое интересное меня ждало впереди: когда я, чуть притушив свет, взялся нежно зубами за мочку её уха, оно хрустнуло и осталось у меня во рту. Вкус с испуга я не различил, но ощущения были приятные. Замер в шоке, потом нерешительно разжевал.

– Нравится? – спросила она с ликованием в голосе.

– Б-бесподобно, – отозвался я.

И поинтересовался на всякий случай:

– Всё доедать или можно что-нибудь оставить на завтрак?

Про роллы с лососем

Сидели мы как-то с Лососем в суши-баре и уплетали роллы. В смысле, это он уплетал, потому как любитель японского фастфуда, а я так… ковырялся. Не то чтобы совсем энто дело было несъедобно (вообще-то я непритязателен и всеяден), просто не в настроении был.

Спрашиваю (грустно так):

– Слышь, Лосось! А как ты думаешь, долго о тебе будут люди вспоминать, если ты завтра кони двинешь?

Тот аж подавился своим роллом. Переспросил подозрительно:

– Ты это так или про качество пищи?

– Да так, так…

Но было уже поздно: Лосось у нас человек мнительный и моей интуиции, проверенной уже не раз, доверяет неукоснительно. Через пару минут весь персонал несчастного суши-бара, вкупе с узкоглазым поваром (неужто и впрямь японец?) стоял шеренгой перед нашим столиком, поздние посетители поспешно скрывались за дверью, а Лосось, взяв у своего телохранителя пистолет (тот слегка побледнел), поигрывал им перед носом у менеджера.