Несколько раз изо рта толчками выплеснулось что-то густое и красное, словно мой напарник Семён, перепив, выблёвывал томатный кетчуп.

Выплеснулось и – всё!

Подвывая, в красных крестах примчалась вместо «пожарки» голубая неотложка, но и она оказалась здесь бесполезной.

Сразу выпрыгнувший из машины доктор быстро подбежал к тому, кто был недавно Семёном, но, мельком взглянув на лежащего, тут же остановился и велел прорабу срочно вызывать милицию.

Народ стал медленно расходиться.

Любопытство смертельным трюком лихого монтажника было удовлетворено по полной программе.

На этот раз Семён опередил меня, но в другой раз рядом может и не оказаться «Семёна»…

Вот тогда-то мне стало действительно страшно, стало жалко себя, жалко блатаря Семёна, жалко крановщицу «Колюху», жалко «ссученного» щипача Шнурка, жалко свои, загубленные пьянкой и угробистой работой, пустые бессрочные дни. В этой круговерти я даже не сумел найти подруги, ангела-хранителя своей молодости, девушки, о которой так мечталось в просветлённые утренние трезвые часы.

А-у!

Зачем понапрасну звать то, чему ты и названья не знаешь?

Первая, лёгкая и недоступная испаринка в небе – юношеская любовь…

Разве что она когда-то в светлые школьные дни едва коснулась тебя своим лёгким дыханьем и опалила навсегда, на всю жизнь…

24

Ещё по первости, когда я только пришёл в бригаду, я представлял себе рабочую жизнь совсем по-другому: передний, широкий фронт построения коммунистического завтра. Даёшь производительность труда! Класс Гегемон! Авангард! Бицепсы бугрятся! Здоровый широкий оскал жизнерадостной улыбки! Девушки в красных косынках и в голубых наутюженных комбинезонах смотрятся целомудренно, как первая нетронутая и не осквернённая грубым прикосновением похоти, любовь.

Да, любовь…

Их свозили на стройку со всей области: молодых и здоровых, потомственных доярок, свекловичниц, свинарок, и просто холостых девчат, бойких на язык, оторванных от семьи женщин-разведёнок, всех тех, кого теперь называют «лимита», а раньше такой контингент женщин назывался проще – «торфушки».

В наших чернозёмных местах уголька не водилось, а торф был нужен везде и всегда. Дымные котельные на местных фабричках, дома в городах (деревенским печам – солома и хворост), отапливались этими залежами полусгнившей болотной растительности – камыша, осоки, куги. Добывали тот материал в военные лихие году собранные по трудовой повинности женщины.

Вот с тех пор и повелось: «торфушки» да «торфушки».

В Тамбове того времени рабочих рук не хватало, поэтому партийными начальниками объявился комсомольский набор молодёжи для возведения объектов «Большой Химии».

Тогда было всё большое – Большая Химия, Большая Металлургия, Большая Стройка…

Большие люди делали нужное для страны дело.

Может теперь какой-нибудь добытчик денег на том, что тогда ломали, возводили, строили, монтировали, ковали, точили, рихтовали и кантовали, скажет своё «спасибо!» нам, отдавшим молодые годы на его алтарь Мамоны.

Русский человек терпелив и не ждёт благодарностей до определённой поры, а там как время подскажет…

Ну да ладно со счётами! Сами виноваты, сами раздували пламя, а теперь хватаемся за голову, что изба сгорела.

Так вот, девчат было много, да ещё каких – здоровых, крепких, розовощёких от степного полынного воздуха и парного молока, не вдохнувших ещё горечи и чада городской самостоятельной жизни.

Вчерашние выпускницы с красными комсомольскими путёвками за тугими бюстгальтерами, наполненными энтузиазмом и молодой женской чувственностью, так и рвались в «бучу молодую, кипучую», как говаривал поэт.

Начальство, как всегда, просчиталось.

Желающих вырваться из скушных, тянучих, как серая пряжа, колхозных будней, да из-под опеки назойливого бдительного материнского глаза, было предостаточно. А тут город областного масштаба! Да с городским парком труда и отдыха, где скорые на руку ребята, сноровистые и хваткие, каждую заставят исходить сладким трепетом в укромных уголках! Кому не захочется испытать на прочность своё девичье сердце? Кому – в заревые соловьиные годы?

Вот то-то и оно-то!

Всё бы хорошо, да размещать такую ораву молодых и весёлых было негде.

Вот тогда и потребовались «красные уголки» и «ленинские комнаты» производственных цехов. Днём ковалось железо, а по вечерам ковалась любовь. Да ещё какая!

Раньше, после смены, если ты не пьяный, у нас на фабрично-заводской окраине податься было некуда. В семейных общежитиях холостому парню делать нечего, можно легко нарваться на матёрый рабочий кулак озабоченного мужа. А холостяки жили в щитовом бараке времён Великого переселения народа в трудовые лагеря.

И даже это, насквозь продутое место, постепенно обрастало приметами семейного быта: на кухне нет-нет, да заполощется какая-нибудь простынка для просушки, а то ещё чище – надутый прогорклым дымным воздухом женский лифчик.

Жизнь неистребима!

А «бесхозным» куда податься? Хорошо, торговый пункт рабочего снабжения под боком, там легко можно отовариться в счёт будущей зарплаты «у тёти Муси», женщины неопределённого возраста, но довольно определённых наклонностей. Уж очень она любила смелых и находчивых. Совсем как в кино. Для неё внешность не имела никакого значения. Ходили легенды, что тётя Муся обладает невероятной выносливостью. И каждый холостяк старался развенчать эту сказку, да только это были слабые поползновения на результат.

Но, как говорится в небезызвестном и любимым самим Пушкиным стихотворении: «Из всех орлов, Орлов Григорий лишь мог значение иметь…».

И таким «орлом» оказался известный на всю округу бывший циркач, горбун по кличке «Штукарь» – тоже Григорий, и тоже с птичьей фамилией Грачёв, теперь лудильщик нашего цеха монтажной оснастки.

Я как-то по неосторожности полюбопытствовал на счёт его клички:

– Григорий, а почему тебя Штукарём зовут?

На что Григорий, сосредоточено посмотрев на меня снизу вверх, пожевал, пожевал губы, и сказал как бы нехотя:

– Да штука у меня одна такая…

– Какая штука? – заинтересовался я.

– Приходи в баню, покажу! Гы-гы-гы! – и пошёл невозмутимо своей дорогой.

Муся, вероятно, что-то прознав про эту «штуку», сразу взяла Григория под своё материнское крыло.

Поговаривали, что он по рождению цыган и выступал клоуном. Но сам «Штукарь» был неразговорчив, и его прошлые заслуги оставались для нас не совсем ясны.

Также неясно, как он, будучи клоуном, научился так ловко паять и лудить всевозможные необходимые для дела приборы и инструменты. Тоже загадка.

Так вот, как только Муся положилась на Григория по кличке «Штукарь», ребята сразу заскучали. Ни в одиночку, ни хором, теперь к Мусе было не подступиться.

Выпивки в счёт любовных утех кончились. Поэтому приливная волна молодых энтузиасток сразу подняла на гребень все мачты сухопутных кораблей.

– Идём! – сказал дядя Ваня, сосед по койке, наващивая гуталином тяжёлые монтажные ботинки.

Все его так называли – дядя Ваня да дядя Ваня, хотя он был не на много старше нас. Прижимистый, не по-ватажному деловой и аккуратный, он получил такую кличку не зря. Только в его тумбочке почему-то не водились тараканы, хотя там всегда было что-нибудь пожевать. И даже деревенское сало в продублённой солью тряпице не переводилось.

На закуску у него не напросишься, а коли даст, то чтобы только занюхать. Мы на него не обижались, но между собой посмеивались.

Из нас он один ходил в армейских полотняных кальсонах с длинными тесёмками. «Мне, – говорил он, – яйца для жены беречь надо! Вы-то всё своё добро пропили, бессемянные, а мне ещё детей строгать да строгать!»

– Идём! – в другой раз сказал дядя Ваня, опоясывая тугую шею широченным в ладонь галстуком. – Я тебе там такую девочку приметил. Котлетка! – при слове «котлетка» я шумно сглотнул слюну.

– Ну, раз котлетка, то я, наверное, пойду! Кушать хотца?