Его самодовольная философия имела разумное зерно. Но это не могло иметь отношения ко мне, человеку без дома, без денег, а теперь уже и без прописки.

К счастью, я была устроена таким образом, что все мои страдания только добавляли мне привлекательности. Когда я просто шла по улице, либо по сцене, все люди, смотрящие на меня, даже не могли себе представить, что перед ними женщина, которой сегодня элементарно нечего есть. А может, своей внешностью я обязана именно такому образу жизни? Я не научилась просить или брать чужое. При всей своей нищете я умудрялась сохранять достоинство, что, видимо, делало меня и дочь неуязвимыми. Именно в то время я потеряла всякий интерес к еде, как к чему-то запретному и недоступному.

Глупый Валя так искренне старался прикормить меня деликатесами в наши нечастые рандеву. Но что мне креветки, шампиньоны? Пыль под ногами… Как я могла что-то съесть, если знала, что дома меня ждет полуголодная дочь? Лисовский был дико возмущен моим неблагодарным равнодушием. Я должна была «служить», танцевать и вилять хвостом за каждый лакомый кусочек! Он злился, кричал и даже топал ногами.

– Ешь! Когда женщина хорошо ест, она хорошо работает.

Да, ладно… Я всегда хорошо работала. Как можно было судить Валю, если он не имел ни малейшего представления о чувстве материнства? Я молча брала свои законные десять рублей, и мы с аппетитом проедали их в маленькой квартирке.

Именно в тот момент мне и пришло в голову вновь связаться с Вениамином… Однажды вечером, в свой законный выходной день, я позвонила ему на домашний, недавно установленный, телефон и, к моему облегчению, он так искренне обрадовался, что вместо просительницы я почувствовала себя благодетельницей. Приехал он почти сразу, привез целый мешок продуктов. Как обычно, мало говорил и много делал. В его глазах светилась песья тоска…

Мы стали встречаться иногда, на чисто бартерной основе. Концерт Розенбаума доверили мне и Ивановой. Перед началом, когда Александр только появился на полутемной сцене, мы приступили к ее освещению.

Я забралась под самый потолок и стала направлять «выносные софиты» в центр сцены, где планировалось поставить микрофон.

– Скажите, так Вам будет удобно? – периодически спрашивала я великого барда, перевесившись через тонкие перила.

– А мне все удобно, – просто ответил Розенбаум и рассмеялся.

Для подстраховки я сконцентрировала в центре большее количество лучей, чем это делалось обычно. Затем, вдоль черного «задника» сцены мы выставили дюжину канделябров с электрическими свечами. Я крутилась на сцене, подключая канделябры в электрические щитки. И в это время, «большим сухогрузом», на сцену выплыл Лисовский.

– Петровна, ну как?

– Почти закончили, осталось пять подключений.

Но Валя не слушал меня, он смотрел на Розенбаума и на то, как сам бард смотрит на меня. Господи, неужели ревнует?

– Закончили, значит пошли, разговор есть, – сказал Валя тоном хозяина и подтолкнул меня к боковому выходу со сцены.

В это самое время, к этому же выходу направился Александр, и случилась мелкая мелочь. Боковой выход с маленькой дверью мог вместить только одного человека. Мы направились туда втроем, почти одновременно. Лисовский, не раздумывая, прошмыгнул первым, а Розенбаум, идущий передо мной, внезапно замедлил шаг и широким жестом руки пропустил меня вперед. Мне стало не о чем говорить с Лисовским, и я ушла под сцену, к своим.

А вечером, на концерте, кружился и витал в воздухе неповторимый, любимый всеми тембр:

«Одинокий волк – это круто,

но это так, сынок, тяжело!

Ты владеешь миром как будто.

И не стоишь в нем ничего…»

Глава 33

Я все еще оставалась беспечной пьянью, но в тех зыбких неуловимых полутонах, когда не падаешь и помнишь все, что с тобою было. Во времена запоев, я понемногу выпивала в течение всего дня, а в сумке, размером со школьный рюкзак, почти всегда лежала початая бутылка крепленого красного.

Я никого не угощала, выпивала тайком, а так же пила прямо во время спектаклей, в операторской. Но никогда, ни единого раза, мои пальцы не ошиблись при выборе микшеров. И мне казалось, что в этом состоянии моими руками движет некто третий, ответственный за меня.

Хорошо помню, что если после вчерашнего я не начинала пить прямо с утра, то сердце отказывалось проталкивать кровь, а сознание и силы плавно покидали тело. Я уже не могла не пить…

На концерте Валерия Меладзе меня определили в левую служебную ложу, чтобы управлять световой пушкой и следить лучом за артистом. На мое счастье, Меладзе оказался статичен, он мало двигался по сцене, и мне было достаточно лишь закрепить прибор, чтобы он не уходил в сторону.

Внезапно, в ложу пришел Розгин, у которого сегодня был выходной. Зачем-то он принес с собой бутылку самого настоящего «Мартини».

Мы замечательно посидели в этой самой ложе, а дым от выкуренных нами сигарет беззаботно кружил в мощном луче световой пушки, создавая эффект недавнего взрыва. Кстати, Розгин уделял мне все больше внимания, что пугало в первую очередь не Оленьку, его законную жену, а меня.

– Слушай, Петровна, – говорил мне он, – У меня недавно умер отец, оставил в наследство однокомнатную квартиру. Ну, зачем она мне? Давай я завещаю ее тебе, а ты родишь мне сына?

– Розгин, ты в своем уме? Какой сын? У тебя есть Иванова.

– Иванова старая. Она уже никого не родит. А мне нужен ребенок, наследник. Представь себе, две квартиры и ни одного наследника. Петровна, я ведь не просто так, у меня к тебе чувство. Подумай.

– Хорошо, я подумаю, – ошарашено ответила я.

А про себя подумала, что слишком часто мне стали предлагать чужое наследство. Наверное, я выгляжу слишком жалкой.

Утро не задалось с самого начала. Лисовский, заметив вчера дым в зрительном зале, сразу понял, что ветер дует с левой ложи. Пока я ехала в театр, он провел осмотр моего вчерашнего рабочего места и нашел там ровно пятнадцать окурков, и это было строго-настрого запрещено администрацией театра. Курить было нельзя вообще, а тем более там, где курила я. Розгин не мог быть виноватым, значит, виноватой буду я… Иванова встретила меня сразу на проходной и радостно сообщила:

– Тебя Лисовский вызывает! Срочно!

– Я даже знаю зачем… – угрюмо ответила я.

– Петровна! Ты совсем ох…ла! Меня пожарники оштрафуют! Ты зачем там курила? А главное – с кем? Неужели с Подушко? Пили что?

– Валя, я больше так не буду, прости меня! Я, похоже, действительно ох…ла.

– Какой прости? Мы акт составили, теперь приказ на тебя будет, оштрафуют, а может и с занесением в личное дело!

– Валечка, ну ты такой всемогущий, сделай что-нибудь? – жалобно замурлыкала я.

– Ага, как что случилось, так сразу Валечка? Нет, не могу. Мне надоели твои выкрутасы. Работаешь ты безупречно, но разлагаешь коллектив. Глядя на тебя, остальные скоро вообще на голове ходить будут. Иди отсюда!

Мятая и несчастная, побрела я в свой подвальчик одиноко опохмеляться. А через час, на доске объявлений, висел выговор, где отчетливо значились мои имя, фамилия и отчество, а так же, занимаемая должность. Это был первый официальный публичный позор на мою голову.

Глава 34

Я становилась одной из самых известных сотрудниц театра, но не могу сказать, что это приносило мне хоть какую-то пользу. Ни один человек там не воспринимал меня всерьез. Никто не видел, да и не мог видеть за внешней бравадой одинокую ранимую душу.

Моя подруга Подушко, устав от претензий и унижений Лисовского, деликатно отошла в сторону, а вскоре у нее появился молодой человек. Мы мало общались еще и потому, что теперь она не пила вовсе из-за внезапных болей в желудке. Ольга исправно ходила на работу, но ее скромный труд никогда не был замечен или оценен на фоне моей фееричной «звездности». А еще через некоторое время, она забеременела и ушла в декрет. Ольга Подушко, вместе с остальными, тоже завидовала мне, как любая женщина всегда будет завидовать чужому женскому успеху. Ей казалось, что жизнь моя легка и приятна, а мне казалось, что совсем скоро я не выдержу и сломаюсь под этим тяжким бременем нищеты.