– Хочешь посмотреть? У соседки есть ключи.

– Конечно, хочу!

– Но комната с частичными удобствами, там нет горячей воды и туалета. Зато цена – сто пятьдесят рублей. Устроит?

Сказать, что меня не смутили условия проживания – значит солгать. Но цена подходила идеально. И я бодро отправилась на смотрины.

Этот район был мне совершенно незнаком. Дорога путалась в заборах частного сектора, плутала по долинам и по взгоркам, вилась через исторический центр куда-то на северо-восток. В конце концов я оказалась напротив двухэтажных построек светло-желтого цвета. По описанию хозяйки это были именно те дома, в одном из которых нам предстояло жить.

Весь район искрился лужами, пестрел колеями и колдобинами, пованивал общественными уборными, а внешний вид редких прохожих выдавал с головой их нелицеприятный статус. Здесь жили работники кирпичного завода, бывшие и настоящие. Люди загубленной судьбы, потерявшие веру в будущее и надежду выбраться когда-нибудь отсюда.

Я осторожно пробралась к крайнему дому под номером двадцать. Здесь на первом этаже находилась та комната, о которой и шла речь.

На звонок в дверь ко мне вышла Ольга, женщина лет тридцати пяти, низкая и полная, с неприятным лицом душевнобольной. До настоящего момента она являлась единственной жительницей в общем коридоре, моей будущей соседкой.

– Я от Тамары. У вас есть ключ? Комнату посмотреть.

– Ключ есть, но жить здесь невозможно. Вы вон какая, а здесь условия тяжелые.

Сейчас я понимаю, что она боролась за свободное пространство. Ну, зачем ей соседи-квартиранты? Но тогда я приняла ее слова за искреннюю заботу.

– Да я привыкшая… Меня не испугать. Жилье очень нужно, потерпим.

– А вы с кем? С мужем?

– Нет, с дочкой.

– С дочкой – это хорошо. У меня тоже дочь. Ну, заходите. Чего впустую говорить?

Общая дверь, через которую мы вели переговоры, имела одну необыкновенную особенность – в ней, на самом верху, была вырезана еще одна маленькая дверка размером с форточку, которая открывалась и закрывалась по неведомым пока для меня мотивам. Сейчас она была открыта. Глазок? Скорее «мордок»…

В коридоре площадью шесть квадратных метров царила полная тьма. Ольга включила свет, и я увидела две раковины, замызганную газовую плиту и стол-тумбочку, покрытый клеенкой из прошлого века, обшарпанный зеленый линолеум на полу, унылые стены такого же цвета.

Соседка неторопливо ушла к себе, вернулась с ключом и открыла вторую дверь, справа от входа.

Раздался противный скрип, и через секунду передо мной распахнулась картина моего будущего. Единственное окно упиралось в стену ближайшего сарая, который использовали под жилье. Слева от двери расположилась самая настоящая печь, правда не дровяная, а газовая. Деревянные полы светились насквозь выразительными щелями, а люк в подпол пропускал изумительный, ставший уже повсеместным, запах сырости. Белые, беленые, несвежие стены.

Я тоскливо озиралась по сторонам. Надо было принимать какое-то решение. Чем дольше я смотрела, тем ужаснее казалась новоявленная картина. Но на этот раз помощи ждать было неоткуда. У меня не было ни вариантов, ни денег, ни шансов… Я подошла к окну, посмотрела на бредущих мимо унылых алкоголиков, оттуда оглянулась на Ольгу, с любопытством ожидающую моей реакции.

– Мне надо подумать, – неуверенно сказала я. – Но, скорее всего, мы будем переезжать. Поживем, привыкнем.

– Подумайте, конечно. До свиданья.

– До свиданья.

Для Ольги я была человеком из другого мира. Она не могла себе представить, сколько мы пережили на самом деле до того, как попали сюда.

Дома я сообщила Маше о новом жилье в общих чертах.

– Там лучше, чем в Н.?

– Там есть вода, и топить можно газом.

– Значит, лучше. Что ж делать, будем переезжать… А где там моются?

– Даже не знаю… Ходят куда-то в душ… Или над тазиком.

– А кто соседка?

– Да вроде ничего, но странноватая, конечно. Зато живет без мужика.

– Мам, а что делать со школой?

– Будешь ездить на автобусе. Правда, с пересадкой. Если будешь уставать, то переведемся в другую школу.

– Нет! Я не буду уставать! Мне нравится в этой школе.

Кстати, дела в школе были не очень хороши. Маша начала отставать по многим предметам, от чего очень расстраивалась. Я все обещала себе, что начну заниматься с ней, но почему-то откладывала всякий раз. И за это мне тоже было очень стыдно. Если она не понимала моих объяснений, я резко обрывала ее, психовала, уходила на кухню и долго курила. Мне было тяжело сосредоточиться на ее проблемах из-за постоянной нестабильности своего собственного мира. Я винила ее в несообразительности, но кругом виновата была сама.

Для переезда я попросила театральную машину, ту самую, на которой однажды переезжала. Валя не отказал мне, но в этот раз потребовал деньги за бензин, которые тут же отправил в собственный карман.

Я сумела вытребовать с хозяина прежней квартиры сумму предоплаты, которая превышала прожитый нами срок. Он со скрипом подчинился, незвано пришел в квартиру и стоял над душой все то время, пока мы носили вещи.

К вещам добавилась еще и кошка с чудесным именем Чуха. Однажды, дочка нашла на улице маленького котенка, накормила макаронами и выпустила обратно. Но котенок вернулся. Тогда она затолкала его в подвал, надеясь, что он не найдет обратную дорогу. К нашему удивлению через день котенок опять появился под нашей дверью. Это окончательно решило его судьбу. Мы взяли его к себе и назвали Чухой.

Мальчики-монтировщики расторопно погрузили вещи, мы гурьбой забрались в салон автобуса, дочь прижала к себе котенка, и мы тронулись в наш невеселый путь.

Ребята знали меня как непобедимую Петровну. Меня уважали, ко мне шли за советом, со мной играли в карты, меня звали просто поговорить, если становилось плохо. И сейчас, когда мы въехали в трущобы, мне стало по-настоящему стыдно перед ними за мой выбор. Они недоуменно разглядывали окрестность, проходящих мимо людей. Ванечка заглянул мне в глаза и с сомнением спросил:

– Это здесь?

– Да. Вот в это окно можно заносить вещи.

Я настежь распахнула окно. Монтировщики с интересом заглянули внутрь, и сразу отпрянули, словно ошпаренные увиденным. Я же невозмутимо принялась командовать парадом, распределяя тяжелые вещи по своим местам. Ванечка занес чайник и осторожно поставил его на печку. Я с тоской обернулась на него. Он все понял и произнес неподдельное:

– Можешь сразу и чай попить.

Зато моя дочь совершено не расстраивалась. Она с любопытством изучала окружающее пространство, выглядывала в коридор, в окно, рассматривала печь, спрашивала, где найти ту или иную вещь. И ее поведение вдруг совершенно успокоило меня. Ничего. Разберемся.

Я отблагодарила ребят бутылкой водки, купила себе любимого красненького на вечер. Позже я завесила прикрытое «окно в Европу» старенькой простынкой, включила лампочку Ильича под потолком и замерла в нелепой позе ожидания. Чего я ждала?…

На пространстве, площадью в двадцать квадратных метров, не было ни одного свободного места, чтобы сделать шаг. Повсюду лежали коробки, мешки и мешочки, сумки и сумищи, диван, кресла, перевернутый стол опирался на угол печи, кухонная мебель перекрывала входную дверь. Впервые, я должна была сделать все сама. Но то, что я видела, казалось непоправимым, не укладывалось ни в голове, ни в комнате. С премьерой тебя, Петровна! Я достала бутылку вина, открыла ее под укоризненным взглядом дочери, налила полный стакан и выпила залпом.

– Иначе я сойду с ума, – объяснила я ей. – Давай попробуем освободить диван? Нам надо где-то спать сегодня. Ты кошку не потеряла?

– Нет, она здесь. Мам, а что мы покушаем?

– Здесь магазин рядом. Видела? Сходи, купи пельмени.

– Ладно! А можно еще мороженое?

– Можно, – улыбнулась я.

Машка знала, что если я выпила, то можно делать почти все, я не смогу ей отказать, потому что чувствую себя виноватой. Она радостно выбежала во двор, а я под действием первого стакана немедленно начала верить, что все еще обойдется. Мы сможем и здесь быть счастливыми…