Наше новое место жительства было не то чтобы неудобным, оно было более чем неудобным. Кто и когда создал такие условия для жизни человека, пусть и небогатого? Теперь, в одной комнате мы делали все: спали, ели, стирали, мылись в тазах, подстелив под них большую клеенку; я здесь курила, писала проникновенные стихи, выпивала за печкой под тихую музыку. Стены пачкались побелкой, осыпался потолок, пыль въедалась в предметы. Открыть окно было невозможно, приходилось обходиться только форточкой, в которую частенько выскакивала кошка. Но мы не роптали.

Под мини-туалет мы приспособили маленькое желтенькое ведерко. С дизайнерским размахом, я расчленила пространство комнаты пополам кухонным бежевым гарнитуром. Полы непредсказуемо косило, а потому было неизвестно, в какой именно день упадет сервант или шкаф.

И вот что интересно – ни Маша, ни я ни разу не подумали о том, что можно было бы переехать к матери. Такая мысль не могла прийти нам в голову потому, что не было ничего страшнее, чем вновь столкнуться с ней в одном замкнутом пространстве.

Глава 47

В первые теплые выходные Валя любезно пригласил меня на дачу. Так сказать, прорепетировать наш совместный летний отдых. Лисовский не любил накладок, ненавидел отрицательные сюрпризы, а потому, готовился ко всему с особой тщательностью.

Мы прибыли в его гараж, где жил «Кузя» – его старенькая зеленая «шестерка». Он с большим пафосом усадил меня на переднее сиденье, долго примащивался сам на водительское кресло, сопел и кряхтел от напряжения. Не помещался. Еще бы, Валя не водил целый год! Да и куда ему было водить, если театр находился ближе, чем гараж?

Через полтора часа мы отбыли в направлении его дачи, в полной гнетущей тишине.

Думаю, что именно этот чертов уикенд и оказался последней точкой в наших с ним отношениях. Валя раскрылся в полной мере, проявил все свои гадкие стороны.

Мы впервые оказывались с ним в замкнутом пространстве, выход из которого оказался для меня временно невозможен.

Но я, живущая в постоянном экстриме, пыталась запомнить обратную дорогу, чтобы обеспечить себе компетентный побег.

Дача оказалась обыкновенным бревенчатым срубом, в котором было не на что сесть, не на что лечь. Повсюду царил запах гниения, отсутствовало электричество и вода, в полу шуршали мыши. Надо добавить, что на многие мили кругом не было ни одной живой души, все домики еще пустовали, и только в самом конце поселка виднелся «Москвич» довоенного образца. Во дворе росла роскошная ива, под которой прятался столик и две скамейки, предназначенные для нашего пиршества.

По приезду, Валя неожиданно по-молодецки выпрыгнул из-за руля, от чего машину сильно качнуло, огляделся, потянулся с хрустом и бодро спросил:

– Ну, как? Воздух-то какой! А?

И уже с угрозой:

– Нравится?

Я выдавила кисленькую улыбку, растерянно покружилась на месте, поправила узел рубашки на пупке и спросила невпопад:

– У нас выпить есть?

Если бы он ответил «нет», я бы ушла обратно пешком, даже не прощаясь.

– Есть. И пожрать есть! И воду я привез. Не горюй, сейчас все организуем. Ты ведь любишь природу?

– Очень, Валя. Очень.

На самом деле я не любила природу. Не любила с того самого дня, когда начала колоть дровишки в Н. и гонять крыс в Ленькиной избушке, с тех пор, как меня изгрызли комары и потрескались мои девственные пятки от сельской жизни… Господи, Валя, что ты знаешь об этом?…

Лисовский без лишней суеты извлек обильные кульки с продуктами, далее пошла традиционная нарезка и шинковка. Первозданная тишина начинала больно давить уши.

Когда была выставлена водка, ее количество меня здорово смутило. Всего две бутылки на два дня!!! Я тут что буду делать? Непрерывно любить Лисовского? Рассказывать сказки, петь песни? Сигарет тоже оказалось маловато. И я поняла, что отдых заранее обречен на провал. Причем, не только мой отдых…

Валя шумно поел, похрустел, выпил и наговорился всласть. Устал. Его совершенно разморило послеобеденное солнце, и он спокойно отправился спать на единственный дровяной топчан внутри дачи. Я хорошо помню, что он ушел в эту вонючую избушку, закрылся на крючок изнутри, а меня бросил «погибать» одну во дворе.

Я пребывала в шоке. Вместе с ним в избушке исчезли вся еда, водка, и сигареты…

Послонявшись по дворику, я устала неимоверно и от солнца, и от приступов вездесущего похмелья. Что ж. Пришлось лечь прямо на деревянный стол, и попытаться уснуть под палящими лучами, которые «забивали голы» роскошной иве. Естественно, мне это не удалось. Отлежав себе тощие бока, я принялась нагло колотить в двери дачи. Лисовский был очень недоволен.

Дальше было хуже. Валя, трезвый и полный сил, велел снова собирать на стол. Водки мне больше не дали, зато есть я могла вволю. После трапезы мы навестили соседей, тех самых, с «Москвичом». Они смотрели на Валю с трепетом, осознавая его общественное положение, а на меня с презрением, понимая мое место при нем.

Как только стемнело, Лисовский… Правильно! Отправился спать, вновь оставляя меня на улице… но теперь уже в машине и на всю ночь, доверив мне ответственную песью работу:

– Чтоб не угнали. Ложись и спи. Чего ты боишься? Вот тебе одеяло.

И он ушел, пока я не открыла рот. Это был уже беспредел! И самое ужасное, что я ничего не могла сделать. Идти ночью на трассу – означало верную погибель.

Как только я задремала, начался такой ураган, что закачались придорожные столбы. Один из них стоял прямо возле машины, тускло подсвечивал, ждал, когда в него ударит молния. Я тоже этого ждала. Но, когда по крыше машины зацокал град, я выскочила наружу, подбежала к домику и снова яростно застучала в дверь.

Мне долго не открывали. Валя снова был очень недоволен.

– Мне страшно! Я замерзла! Согрей меня!

Я была женщиной и просила пожалеть меня, но Лисовский был абсолютно равнодушен.

– Да перестань! Ладно, ложись здесь. Как ты могла замерзнуть? Град? Не может быть!

Он лениво зевал при мерцании свечи, а я плакала в полутьме, мечтала о теплой кровати и о своей доченьке. Я больше не хотела иметь ничего общего с этим человеком! Лечь на то, на что он предлагал, было невозможно. Постель, а точнее матрац и ватное одеяло поверх деревянного топчана насквозь пропахли сыростью. Я обреченно-гордо вышла в ночь, и снова забралась в машину.

– Пошел ты в ж… ! – сказала я, не боясь быть услышанной.

И вновь, быстрее, чем гром проглотил мои слова, еще один человек умер для меня навсегда.

Наутро, когда мы возвращались в город, Лисовский громко разглагольствовал сам с собой:

– Всем здесь понравилось. И Светке, и Лариске… Ты капризная какая-то. А? Странно, я думал, что ты будешь довольна. Но в отпуск все равно сюда поедем. Да?

– Нет. Я не поеду. У меня не получилось устроить дочку в лагерь. Я не могу ее оставить.

– Я договорюсь насчет путевки, можешь не волноваться. У меня связи. Или ты забыла?

Я отмолчалась. Сейчас самым главным для меня было попасть домой, все остальное можно додумать после. Еще не хватало навлечь на себя гнев Лисовского или попасть в ДТП. Водителем он оказался никудышным.

После этой поездки мое пребывание в доме Вали стало весьма проблематичным. Я больше не могла находиться рядом с ним, не испытывая к нему сильнейшего отвращения. Пришла пора расстаться. В один из дней я пришла к нему на уборку вместе с Машей.

Он открыл дверь и отпрянул от нас, как от чумы. Он действительно ненавидел детей.

– Ты с ума сошла? Зачем ты ее привела? Я хожу здесь в трусах! Мне что теперь дома нельзя расслабиться?

– Я плохо себя чувствую, Валя. Она поможет мне с покупками и уедет домой.

Но он безумствовал.

– Какие покупки? Ничего не надо. Идите отсюда! Отведи ее и возвращайся одна. Ты совсем рехнулась! Опять, что ли, с похмелья?

Стоит ли говорить, что я не вернулась обратно? Он прождал меня весь день и вечер, но, не имея возможности позвонить и вылить свой праведный гнев, он буйствовал в одиночку, может и до самого утра.