– Я не могу взять деньги. Это не правильно. Я же не милостыню пришла просить, а работу искать.

Честная, откровенная, наивная, тупая, никому не нужная идиотка!!!

– Считай, что ты ее уже нашла. Бери, не глупи, – невозмутимо отвечал Эдик. – Позвони мне, я скажу, когда тебе выходить на работу. Вот мой номер, – и он продиктовал мне шесть цифр своего мобильника.

И я звонила с уличного таксофона. Я звонила такое количество раз, что уже сбилась со счета, потеряла все заготовленные слова и надежды. В конце концов, Эдик послал меня на хрен, и я ответила ему, что он подлинная сволочь, совершенно не думая о последствиях.

– Ну, почему? Почему именно с нами происходит это??? Почему я не могу просто жить, работать, чтобы тебе не было стыдно и больно за меня??? – я плакала, обняв дочку, которую постоянно бросала одну, – Я – предательница! Я – постыдная, наивная дура! Я – лузер и всегда им была! С того самого дня, когда родилась ногами вперед у женщины, данной мне в матери!

– Мамочка, я люблю тебя такой, какая ты есть! И мне не надо другой мамы! Мы ведь вместе, а это самое главное. У нас все получится, вот увидишь! – ласково гладила она меня по голове.

– О-о-о! – застонала я и окончательно разрыдалась.

Глава 3

Я часто вижу перед собой тот пыльный летний двор двухэтажного домика возле кирпичного завода.

Иногда я встречала в этом дворе тетю Аню (царство ей небесное), маму Славика, самого буйного соседа из всех. Тетя Аня была настолько проста и добродушна, что ее нельзя было не полюбить с первого взгляда. Пожалуй, ее единственным недостатком была сильная тяга к спиртному, окружающие осуждали ее, но для меня это не имело абсолютно никакого значения.

– Знаешь, тута неподалеку, есть «блошиный» рынок. Ну, где продают старые вещи. Сходи туда? Может, че и продашь? Людям нужная вещь, а тебе – деньга! Поищи дома, собери узелок и сходи. В воскресенье, спозаранок. Потом еще спасибо мне скажешь. Тебе картошки принести? И сала могу отрезать! – добавила она без перехода.

Ее своевременный совет, действительно, стал для меня самой настоящей находкой!

Первый раз я решила пойти на «блошиный» без «узелка» как советовала тетя Аня. Мы поехали на рынок вместе с Машей, на автобусе, ближе к обеду.

«Блошиный» поразил меня не только масштабами, но и ассортиментом! Рынок занимал пять или шесть очень длинных улиц в историческом центре города, в самом сердце его уцелевшего частного сектора. Продавцы, женщины, в основном пенсионного возраста, пострадавшие, как и я, от финансовой неразберихи продавали все, что когда-то плохо лежало дома: маленькие вещички выросших внуков, валенки умершего деда, спальный мешок сына или полушубок давно выросшей дочери, дудочки, очки, скрепочки, значки и колокольчики, точечки и запятые… Каждый продавец размещал свой незатейливый товар на толстой полиэтиленовой пленке, размером, примерно, полтора на два метра, расстеленной прямо на земле. При такой тесноте товар плохо просматривался и перемешивался в общую пеструю ленту под конец базара. А если в этот день еще бывало и дождливо, то все содержимое «прилавка» намокало и пачкалось густым липким черноземом… Но женщины не унывали. Вернувшись домой, они терпеливо перестирывали эти самые вещички, чтобы в следующее воскресенье вновь «блеснуть» товарным видом запутанного ассортимента.

Я шла по улицам вторичного рынка одежды, а продавцы тянулись вдаль, за горизонт, насколько хватало глаз.

– Ну, что ж. В следующее воскресенье пойдем сюда.

– Пойдем. Нам же больше негде взять деньги?

– Негде, Машенька. Пойдешь со мной?

– Конечно, пойду. Буду помогать…

Могла ли я тогда знать, что на этом рынке я проведу не одно, не два и не три воскресенья? Я буду ездить сюда в любую погоду, почти каждые выходные, в течение двух лет, чтобы хоть как-то продержаться на плаву и не забыть вкус хлеба и дешевых сосисок. Я буду продавать за бесценок не только детские вещи отменного качества, которые берегла столько лет, но и свои собственные. А так же, я буду одеваться здесь сама, приобретать вещи с чужого плеча, и они будут казаться мне роскошными, дорогими и стильными. Вещи стоимостью от двадцати до ста рублей…

Нет! Я не могла так жить!!! Эти трущобы сводили меня с ума не столько своим убожеством, сколько отсутствием общения с себе подобными. Ольга, тетя Аня, Лена и Света из соседнего подъезда были отменными людьми, достойными всяческих похвал, но мне мучительно не хватало кого-то, близкого мне по духу, такого же ранимого и непонятного, как я сама.

В обнимку с бутылкой, я подолгу перебирала старые записи, ностальгировала по театральному «бомонду», когда внезапно набрела на тот самый конверт, в котором Сашенька Суворов передал мне однажды отпечатки фотографий. На конверте, в графе «отправитель» Сашенька вывел каллиграфическим почерком шесть цифр номера своего телефона. И это определило течение моей жизни на несколько лет вперед.

За нашим окном, на телеграфном столбе висел совершенно бесплатный таксофон, которым можно было воспользоваться в любую минуту. С сомнением поглядывая на столб через неплотные шторы, я никак не могла решиться подойти к нему и набрать несложный номер. Затем, я осторожно отложила конверт в сторону, и принялась размышлять, поглядывая на него. У меня побывал Розгин и вынес свой страшный приговор… Розгин и Суворов люди разного склада. Сашенька был для меня чем-то элитным, высокохудожественным, красивым и слегка непонятным. И если Розгину не понравилось мое «бомбоубежище», то, как отреагирует на это Суворов? Брезгливо сморщится? Скорее всего, да…

Я выпила еще немного, присмотрелась к своему пьяненькому отражению в зеркале. Оно показалось мне омерзительным. Я немедленно принялась разыскивать пару-тройку приличных, на мой взгляд, вещей, остановилась на обтягивающих черных штанах и велюровом бордовом топе. Получилось дерзко и смешно.

Даже, несмотря на большое количество выпитого, я не переставала чувствовать тлетворный запах сырости, идущий ото всех моих вещей и мебели. Тот самый запах, за который я когда-то презирала Подушко. Единственное, что пришло мне в голову – это облить себя неизвестно откуда взявшимся освежителем воздуха с запахом привокзального туалета. Суворов, прости меня?…

Я решилась позвонить Саше, только когда время неумолимо приближалось к полуночи. В одиннадцать вечера я набрала дрожащими руками телефонный номер и сразу услышала его голос.

– Да?

Сладко защемило сердце от этого приятного тембра и бегущей по проводам, оттуда ко мне, уверенности в завтрашнем дне.

Сейчас я думаю, что не окажись его на тот момент дома, вряд ли бы я решилась на второй подход. Скорее всего, я вообще перестала бы думать об этом.

– Привет. Это Петровна…

– Привет!!! Как ты?

– Вот, ушла из театра. Сижу дома. Скучаю ужасно. Приезжай в гости?

– А ты где?

– Да черт его знает, где-то в районе кирпичного… Улица…

– А, знаю, найду. Нет проблем! Через час буду.

– Правда? – изумилась я.

– Конечно!

Я осторожно повесила трубку и так же осторожно подумала, что я, видимо, всесильна.

Глава 4

В то время «через час» – означало для меня целую вечность. Нет, я не забыла о Суворове, но просто перестала верить, что он действительно может приехать, лишь выпивала с оттяжкой, более умеренно, дабы не уснуть.

Каково же было мое удивление, когда ровно через час незапертая дверь в мою «берложку» уверенно распахнулась, и я увидела на пороге его! Я медленно, в рапиде, поднялась с пола навстречу гостю, а Маша с большим интересом выглянула из-за шкафа.

Он стоял в дверях, прямо перед нами, в белых летних брюках и черной шелковой рубашке, застегнутой на две нижние пуговицы. Его длинные темные волосы красиво спадали на высокий лоб, а в карих глазах было столько радости и жизни, что их вполне хватило бы на нас троих.

– Привет! – просто сказал он, не меняя выражения лица.