Она рассказывала, что санитарка Машка после моего ухода совсем остервенела, стала бросаться даже на врачей! А недавно умерла Машкина мать… Напилась и шагнула в никуда из окна пятого этажа. И это было так грустно, так неприкрыто больно, что я закрывала глаза от странной ломоты в области солнечного сплетения. У меня не осталось на Машу никакого зла…

Часто забегал телемастер Олег. Он приходил именно, чтобы кормить меня колбасой, прочей деликатесной снедью, которую мог позволить себе приобрести. После банкета мы ехали к нему домой и я предавалась, так называемым, любовным утехам с ним. Кстати, любовником он оказался превосходным.

Я же говорю, я была рада каждому, кто помнил о моем существовании. Вот только Сашеньки не было. И странно-приятно было от этого. Было очень приятно грустить о нем и придумывать себе картины нашей будущей встречи, которая не могла не состояться…

Но я была устроена не так, как другие. Долгому унынию не было места в моей жизни. И я по-прежнему проживала каждый день с терпеливой любовью, ибо чувствовала, что все здесь происходит не зря.

Мы, а вернее я, продолжала торговать на «блошином». Морозы крепчали, с утра температура опускалась до -25. Я не могла знать об этом, ведь у меня не было ни градусника за окном, ни телевизора, который мы продали давным-давно. Я по-молодецки выбегала на улицу с двумя огромными сумками ровно в шесть утра. На мне так и не было зимних сапог, и я оборачивала ноги газетой поверх носков, чтобы не отморозить пальцы. Хорошо, что шуба была исключительно теплой.

Я появлялась на рынке одной из первых, но там уже жгли костры для обогрева…

Я даже и не понимаю сейчас, как могла выстаивать на таком морозе семь часов кряду… Видимо, материнская любовь, видимо, огромное желание выжить…

Все тот же Олег согревал меня самогоночкой, что иногда доводило меня до состояния полного опьянения. Но я всегда попадала домой и с сумкой, и с деньгами… Невероятно, но это было. Было именно так.

Одновременно я пыталась устроить и свою личную жизнь. Тогда не было ни Интернета, ни сотовых телефонов. Народ общался посредством простых рукописных писем, газет, реальных встреч.

Не долго думая, по примеру своей мамы-авантюристки, я подала объявление в газетную службу знакомств, и мне стали приходить письма. Когда я случайно нашла их, спустя десять лет, то слезы умиления и жалости к самой себе напугали мою ироничную дочь. Но в то время они казались мне самыми разумными на свете.

Вот так я познакомилась с Юрой, охранником дорогого казино. Стоит ли говорить, что само слово казино подействовало на меня, как чайное ситечко на Эллочку-Людоедку. В письме Юра сообщал, что он замкнут, скромен, одинок, малоразговорчив. Не проблема. И я позвонила по указанному в письме номеру телефона. Удачей оказалось еще и то, что он жил рядом, на том самом пригорке, под которым стояла наша лачуга. Это именно его многоэтажка гордо возвышалась над нашей убогой нищетой. Сейчас я могу сказать о Юре совсем немного: прост, неказист, малоразвит, сильно зависим от общественного мнения. У Юры было много комплексов, его не любили в коллективе, считали чудаковатым. С ним было совершенно не о чем говорить, а еще он очень любил сгущенку, был жаден и страшно храпел во сне. Но… он имел то, о чем я даже не смела мечтать… Самую настоящую уютную однокомнатную квартирку на девятом этаже с огромной десятиметровой кухней! Ошеломиссимо!!! Это обстоятельство так смутило и обрадовало меня, что я с готовностью прикрыла глаза на все его недостатки, а если быть точнее, то – на него самого.

Глава 16

Мы встречались несколько раз в неделю. Юра даже пытался очаровать мою дочь сладостями и мультфильмами на домашнем видео. Моей Маше, в то время, это могло показаться подлинным раем. Но вот что удивительно, Юра ей никак не нравился, и, откушав печенек под веселых героев «Ну погоди!», она спокойно говорила мне:

– Пойдем домой!

– Маша, а может, останемся? – тихо спрашивала я. – Вдруг это наш шанс? Сколько можно жить под забором? Он хорошо к нам относится, даже обещал помочь с работой. У него знакомый работает директором фотоцентра! Маш!

– Мама, он мне не нравится! Как он может нравиться???

И это означало только одно, моя дочь требовала, чтобы ей срочно вернули Шурика, Сашеньку, вернуть которого было невозможно… Тем временем, самого Юру настигла та стадия влюбленности, когда мужчина уже не желает расставаться с любимой женщиной и готов на многое, для того, чтобы она думала точно так же. Это поставило меня в тупик. Мне стало немедленно жалко его, и я продолжала эти отношения, особенно после случая, когда он заплакал при мне – обо мне. Шрек. Это был Шрек без чувства юмора…

Мои путешествия в его квартиру подарили мне то откровение, что в подъезде их всегда стоит жуткая грязь.

– Почему у вас всегда так грязно?

– Не знаю, никто не убирает, молодежь собирается, семечки, сигареты…

Мой вопрос не был праздным. Когда-то, я имела честь убирать девятиэтажный подъезд. Это был однодневный опыт в такой же однодневной фирме. Два пронырливых молодых человечка собирали через объявление в газете остро нуждающихся женщин, снаряжали их мыть подъезды, включая окна и стены в них, оценивали работу как тридцать рублей в день, остальную сумму, рублей 700-800, собранных по квартирам, клали себе в карман.

Я выдержала только один единственный день… Но мне не забыть того непомерного количества вынесенной грязи и унижений…

Однако, посещая квартиру своего друга и глядя на грязные полы, я подумала… Гей, вы кони мои резвые!!!

В один из дней я набралась смелости и сделала тщательный опрос в Юркином подъезде. К своему великому удовольствию я получила согласие на платную уборку подъезда в тридцати квартирах из тридцати шести! И это было настоящей победой разума над природной застенчивостью!

Один подъезд, по пять рублей с квартиры, умноженные на тридцать – это сто пятьдесят рублей в месяц! А если взять два, три подъезда? Девятиэтажки, как грибы, росли отовсюду, тогда еще не было ни кодовых замков, ни домофонов, и я видела, что работа там для меня есть! Вопрос со Шреком решился сам собой. Он не сумел помочь мне с трудоустройством, и я откровенно заявила, что скоро буду убирать его подъезд. Ссылка на общественное мнение дала себя знать. Юра сразу стал малознакомым человеком, который еще и отказался платить за уборку. Ну и хрен с ним, с Юрой! Работа закипела. Я взяла сразу три подъезда, которые убирала два раза в неделю, всего лишь за два часа. Жильцы с готовностью наливали мне теплой водички в ведро, уважительно здоровались, разговаривали, знакомились.

У меня оставалась уйма свободного времени и сил. Вот почему я взяла сразу еще три подъезда в соседнем доме, которые тоже убирала через день.

На каждый подъезд я завела ведомость, в которой записывала и должников, и сроки оплаты.

Нетрудно догадаться, что на оставшиеся свободные три дня в неделю, я взяла еще три подъезда и бонусом – четвертый, вернее уже десятый, по просьбе самих жильцов.

Пять рублей – небольшие деньги. Их сдавали скорее легко, чем неохотно. Самым приятным оказалось то, что вымытый, сверкающий подъезд действительно менял людей, живущих в нем. Я мыла грязные подъездные плиты с таким удовольствием и азартом, что казалось, они улыбались мне в ответ. Я полюбила свою работу. А новое, наглое ощущение того, что отныне – я сама себе хозяйка, пьянило меня сильнее марочного вина.

Теперь я получала из рук благодарного населения около полторы тысячи рублей, и после больничной зарплаты в триста – это казалось почти миллионом!

* * *

На этом тернистом пути к вертикали власти, была только одна проблема – неудобен был сам путь на работу: с ведром, шваброй и веником под мышкой на виду у всех соседей и прохожих. Я не хотела, чтобы меня видели такой, и чтобы моей дочери говорили, что ее мать – уборщица подъездов…