В ту ночь непрерывно шел крупный, густой и такой красивый снег… Я могла видеть его каждый раз, как только поворачивалась в сторону окна, куда заглядывал большой старый фонарь. И новая молитва к Небу родилась у меня. Я просила небо, чтобы оно сберегло мою дочь, которая спала сейчас совсем одна в сыром двухэтажном домишке. Я так захотела сейчас же обнять ее, что у меня выступили слезы на глазах.

А еще, я просила небо о том, чтобы он, Сашенька, ни за что, никогда, ни при каких обстоятельствах, не попал сюда, ко мне на стол для срочной внеплановой операции. И Небо услышало меня…

Глава 14

Рядом с той ночью, может через сутки, приехал Сашка. Он явился так, словно его не было один единственный час. Мне было трудно и говорить с ним, и смотреть на него. Во мне что-то надломилось, и Сашенька сразу стал каким-то чужим, другим и почти ненужным.

Мы вышли с ним на улицу под обстрел любопытных соседских взглядов, побрели в сторону заснеженного пустыря. И я всем телом ощущала, что он больше не близок, не дорог мне как раньше. Просто обломок, осколок прошлого счастья…

Мы долго смотрели друг на друга. Я стояла перед ним в своей дурацкой белой шубе, в которой казалась вдвое больше него, и это тоже лишало меня дара речи… Все так нелепо…

Сашке не понравилось ни место моей новой работы, ни мои откровения о человеческой составляющей. Он равнодушно выслушал меня и отправился домой, к жене. Как обычно, ничего не объясняя и ничего не обещая…

Это был шикарный повод выпить…

Получено недавно зарплаты оставалось еще достаточно для жизни, но слишком мало для питья.

Да, я ведь умудрилась временно устроиться еще и уборщицей в соседнее с больницей здание. И я считала, что мне очень повезло! Меня взяли на полставки, и я убирала весь второй этаж, который состоял из пяти кабинетов и длиннющего коридора.

Я делала это через день, сразу после смены в больнице. Часто, в трудах, мне помогала и дочь. Она подметала, а я мыла за ней. И тогда у нас получалось вдвое быстрее. Там я подружилась с секретаршей и даже попросила ее похлопотать за меня перед начальством. Может, найдется какое-нибудь место для меня?

Я забыла на время, что уборщица – это человек невидимка. Тогда же, меня посетила идея – отпечатать на казенной машинке новой «подруги» все свои стихи, сложить их аккуратной стопочкой, сохранить для кого-то…

Но секретарша, которая печатала втрое медленнее меня, сразу мне отказала, и посмотрела так небрежно, что я испугалась… И действительно какие стихи? Какая машинка? Перед ней стояла уборщица со шваброй в руках…

А как мне мечталось стать замеченной начальником этой организации! Как мне хотелось сказать ему, что я готова работать на него секретаршей за более низкую оплату, чем та, что так медленно печатает сейчас за дверями его кабинета. Но начальник хоть и видел меня, но смотрел сквозь… как на стену. И все эти золушкины мечты… Да, пропади они пропадом!

И мои мысли вновь, покорными стадами, возвращались на свой излюбленный круг: Маша, Саша, дом, дорога…

Итак, я выпила в тот вечер, но на работе следующим утром была. Это случилось в субботу, когда мы промывали стены операционной противным хлорным раствором.

И я, дура, имела неосторожность сказать вслух, что у меня болит голова от вчерашних посиделок с подругой.

Чему же тут удивляться, что Машка-санитарка ровно в понедельник растрезвонила всем, что я такая же запойная неудачница, как и мой любимый Людок.

Старшая медсестра сразу же начала принюхиваться ко мне, присматриваться, зачем-то измеряла мое давление, которое всегда оказывалось слишком низким.

– Ты не с похмелья? – учтиво интересовалась она.

– Нет, а с чего вы взяли?

– Да так, в голову пришло…

Честно? Я устала. Я начинала страдать от вечных перегрузок и одиночества. Сашка, который всегда был моей душевной опорой, генеральным стимулом духа, переставал быть актуальным со страшной скоростью. Я изнывала от однообразия и бесперспективности своей жизни. За время работы в больнице я так и не приобрела того здорового цинизма, присущего всем медработникам. Мне по-прежнему было жаль каждого, и каждый человек, попавший в операционную, оставался для меня человеком, а не материалом для экспериментов. Меня передергивало от шуток врачей и медсестер над пациентом, беспомощно лежащим перед ними. Я поняла, как реально страшно попасть на операционный стол, где каждая ошибка врача будет стоить тебе жизни. Там я увидела людей, которых оперировали по нескольку раз лишь потому, что операция была проведена неправильно, и у больного возникало сильнейшее воспаление, требующее повторного вмешательства. Я видела эти страшные, незаживающие швы на теле, по которым будут резать вновь и вновь…

Однажды, после вечерней выпивки, я просто не явилась на работу. И хотя я звонила и предупреждала Нину, что всего лишь больна и меня не будет один день, вся ситуация повернулась именно так, как мне не хотелось. Нину сразу уверили в том, что я либо пьяна, либо с похмелья…

И вот что странно. Несмотря на то, что это было чистой правдой, меня взбесила и эта версия, и моя беспомощность перед ней. Я привыкла к тому, что мне верят.

Когда, через день, я появилась на работе, Нина вывела меня в коридор и сказала:

– У нас тут пьющим не место. Мне сказали, что ты была пьяная, тебя видели. А мы тут крутимся, работников не хватает. Ты понимаешь, что подвела нас? Думаешь, мы тебе замены не найдем?

Мне стало так противно и стыдно, что я не придумала ничего лучшего, чем наброситься на нее в ответ:

– Да вас все не устраивает! Думаете, я держусь за вашу работу? Могу уйти хоть сейчас!

И я действительно ушла… Благо, больница находилась через дорогу от дома. Мне даже выдали расчет, через две недели.

Глава 15

Я вошла в эту зиму настолько отчаянно-одинокой, что слова для того моего состояния подобрать сегодня трудно… В те длинные холодные вечера я была рада любому проходимцу, зашедшему на огонек. Любое общество было для меня лучше, чем это страшное одиночество и безысходность, щелкающие длинным бичом. Любая «крокодилова улыбка» судьбы…

Иногда приезжала мама, и ее бесконечный нудеж доводил меня до помешательства. Для того, чтобы представить то мое состояние достаточно было увидеть, с какой жадностью я поедала принесенные мамой дешевые пельмени, которые мы с дочкой делили на крохотные порции, по восемь штук на один раз… Мы испытывали настоящий не придуманный голод почти ежедневно, и это было впервые в нашей жизни.

Нас подкармливали все, кто только мог. Тетя Аня заходила к нам иногда и приносила то соленые огурцы, то кусочек подпропавшего сала, немного хлеба и иногда – самогонки. Расплатой за еду были долгие беседы с ней о ее прошлом житье-бытье. Они не утомляли меня, а скорее озадачивали своей страшной откровенной наготой. Жизнь тети Ани была невыносимой, начиная с самого рождения… И мне хотелось обнять ее, прижать к себе, потому что она, несмотря ни на что, была человеком и смогла остаться человеком до самой смерти. Тогда я пообещала ей, что обязательно напишу о ней в своей книге. Пусть земля тебе будет пухом, дорогая, добрая, настоящая тетя Аня!

Людок навещала меня после каждой получки или аванса. Она приносила, по-военному: только выпивку и хлеб. Мы подолгу сидели с ней за столом, на котором возвышались только два стакана и бутылка. Люда приходила ко мне вместе со своим младшим сынишкой, ровесником моей Маши. Смышленый не по годам мальчик так трогательно заботился о маме, слушался ее и любил даже тогда, когда она напивалась и оставалась спать прямо у меня на полу.

Он научил мою дочь вязать крючком! И они могли подолгу возиться с пряжей, вывязывая незамысловатые игрушки, пока мы с Людком пытались разобраться во всех жизненных перипетиях. Люда пила все больше. Она уже дважды не выходила на работу по этой причине, и над ней тоже нависла угроза увольнения. Ее прощали только за ее мягкий характер и расторопность на рабочем месте, а также жалели ее детей…