– Конечно, в хронику! – все еще ликовал Таннер.

Преградив путь двинувшемуся к машине Феннлеру, он открыл дверцу, непринужденно схватил рысь и заявил, что это надо как следует обмыть и задокументировать. Стоявшему перед ним Феннлеру Таннер сказал, что он здесь общинный секретарь, наделенный официальными полномочиями, поэтому немедленно отправляется в «Тунгельхорн», чтобы сфотографировать зверя с его укротителем.

Перед глазами Феннлера уже всплывала передовица «Блика»: «Лауэнен: Мертвая рысь в пивной!» Он встал на пути Саму эля Таннера, собираясь вырвать животное у того из рук.

– Вы все слишком пьяны, чтобы трезво мыслить, – воскликнул Феннлер и оглянулся в поисках помощи. – Рысь нельзя нести в «Тунгельхорн», ее надо спрятать в багажнике. Нам нельзя попадать в газеты.

Развернувшись по-баскетбольному, Самуэль Таннер не дал Феннлеру отнять рысь.

– Точно, Феннлер, – подтвердил Альфред Хуггенбергер. – Получится просто клевый заголовок: «Мертвая рысь за рулем!» Давай сюда эту тварь, Таннер, и пошли в «Тунгельхорн».

– Пусть кто-нибудь принесет мой фотоаппарат из конторы, – попросил Таннер, – чтобы остались снимки. Деревенская хроника станет бестселлером!

Альбрехт Феннлер набрал в легкие побольше воздуха.

– Если ты снимешь рысь в пивной, тебе придется посвятить целую главу хроники тем, кто предстанет перед судом, сдаст разрешение на охоту, заплатит огромный штраф и обратит внимание всех кантональных ведомств на Лауэнен, так что у нас никто больше даже не подумает взять рысь на мушку А заодно и главу о новых рысях, которых здесь разведут после этого, и главу о закрытии охоты, потому что рыси не оставят нам ни одной косули, ни одной серны.

Пока Феннлер говорил, его усы тряслись мелкой дрожью. Он по-прежнему в полный рост возвышался перед Самуэлем Таннером, намереваясь отнять рысь.

– Кантональные ведомства? – недоуменно повторил Таннер, словно впервые слышал о них. Он призадумался.

– Чего вы мнетесь! – воскликнул Хуггенбергер. – Какое тебе дело до рыси, Феннлер? Она принадлежит мне и Рустерхольцу. Мы можем делать с ней, что угодно. Можем выставить ее здесь на общее обозрение или зажарить, чтобы накормить всю деревню. Пульвер может ее крестить, можем привязать ее к машине, засунуть ей в задницу лауэненский флаг и отправиться в Берн. Думаешь, мы вечно будем плясать под твою дудку? Сам подстрели рысь, если так завидуешь.

Альбрехт Феннлер перестал слушать, надеясь лишь на здравый смысл общинного секретаря.– Хуггенбергер прав, – заключил тот. – Рысь не доставит нам никаких проблем. Я всего лишь щелкну ее несколько раз, а потом можно будет убрать ее под стол и забыть о ней навсегда. Хуггенбергер не станет посылать в Берн отрубленных лап, в газеты это не просочится.

– Пошлю я лапы или не пошлю, это мы еще посмотрим, – пророкотал Хуггенбергер, с вызовом глянув в окаменевшее лицо Феннлера.

После этой провокации возникла пауза, во время которой Макс Пульвер вывел из «Тунгельхорна» шатающегося Фрица Рустерхольца с очередной сигаретой и прежним шнапсом.

Рустерхольц обалдело глядел на рысь в таннеровских руках. Сбитый с толку планами Таннера и злой от бахвальства Хуггенбергера Феннлер не смог вполне насладиться появившимся на лице Рустерхольца изумлением. Слишком уж велика была вероятность того, что ситуация, которой он – во всяком случае, по его мнению – руководил, совершенно выйдет из-под контроля.

– Недурственную ты рысь грохнул, Рустер! – похвалил Таннер, разглядывая мертвую рысь в собственных руках. – Она действительно стоит трех тысяч франков! Иди сюда и неси ее в «Тунгельхорн».

Рустерхольц встал как громом пораженный, сигарета выпала у него изо рта, в глазах рябило. Макс Пульвер взял у него из рук рюмку, а Саму эль Таннер передал рысь.

Лишь надежда на алиби удержала Феннлера от того, чтобы выхватить ее.

– Что делать с лапами, решать тебе, Хуггер, – заявил Таннер. – Но прежде чем кто-нибудь подойдет к ним с пилой, мне надо сделать снимок.

– Никаких снимков, – возразил Феннлер. – Если будете снимать, можете сразу отправлять фотографии в «Блик» или в министерство и записываться к следователю.

Хуггенбергер скрестил руки на груди и, широко расставив ноги, встал перед Феннлером.

– Похоже у тебя созрел неплохой план, Феннлер? Только не знаю, чего это ты ведешь себя так, будто сам подстрелил эту зверюгу. Тебе-то что следователя бояться? Предоставь это нам.

– Я просто пытаюсь избавить вас от неприятностей. Мне важно, что будет с рысями. Если мы хотим отстрелить всех, то нельзя поднимать шумиху после первой удачи, – пояснил Феннлер.

– Да не выпендривайся, Феннлер, – вмешался Самуэль Таннер. – Рустер всех нас сильно удивил, и впрямь пристрелив рысь. Мы это отмечаем, так почему бы нам не пойти в «Тунгельхорн»? Или, может, нам сперва надо получить разрешение общинного совета?

Альфред Хуггенбергер отвернулся от Феннлера, хлопнул Таннера по плечу и впервые присмотрелся к рыси в руках Рустерхольца. Макс Пульвер промычал что-то одобрительное, а пьяный Беат Бюхи спросил одиноко стоящего Феннлера, не может ли он повести его автобус до Гштада, раз уж он не собирается обратно в «Тунгельхорн».

– А куда ты дел ошейник, Рустер? – спросил Хуггенбергер, присмотревшись к рыси.

– Ошейник? – переспросил Рустерхольц.

– На ней ведь был ошейник с передатчиком. Иначе бы ты ее не нашел.

– Ошейник… – повторил Рустерхольц, не спуская с Хуггенбергера удивленных глаз.

– Ошейник он нам завтра принесет, – поспешно перебил обоих Альбрехт Феннлер, не скрывая своего разочарования. – Завтра, когда вы нащелкаетесь и протрезвеете.

Феннлер уже не знал, как, не прибегая к вызывающему подозрения насилию, отвадить остальных от «Тунгельхорна». Он чувствовал, что сам вырыл себе яму. Придумал нечто гениальное, и все складывалось удачно, пока он не столкнулся с непредвиденными обстоятельствами. И все из-за одного упрямого болвана. Ему стоило бы тщательнее все продумать, признать, что нельзя рассчитывать на здравомыслие этих людей. Его ставка не сыграла, он выдал все козыри, теперь он может лишь наблюдать, чем закончится игра. Феннлер смирился с мыслью, что победителя пари определит кантональная полиция. Не желая показываться в «Тунгельхорне» вместе с мертвой рысью, он распрощался с остальными на улице.

Ему оставалось лить провернуть одно небольшое дельце. Забрать ошейник и отвезти его Рустерхольцу, чтобы снять с себя подозрения, в случае если начнется судебное разбирательство. Чем больше будут подозревать Рустерхольца, тем меньше внимания обратят на него. Это уж точно. Глупо только, что теперь придется вытаскивать ошейник из багажника старого «опеля».

По дороге на Хундсрюгг, бережно неся на руках рысь, словно маленького ребенка, Фриц Рустерхольц беспорядочно скакал по мыслям и воспоминаниям, думал обо всем и ни о чем, видел мрачное лицо Хуггенбергера и направленное на него ружье, чувствовал крепкое рукопожатие, слышал заумную болтовню Рихнера о радиочастотах, любовался залитой солнцем рукой Дельфинчика, наслаждался сыпавшимися со всех сторон хлопками по плечам, звоном рюмок в его честь, голосами, панибратски называвшими его Рустером, – и во всей полноте этих чувств никак не мог разобраться: воображал ли он вместе со всеми остальными, что пристрелил рысь, или действительно пристрелил. Испытанное несколькими часами ранее предчувствие неминуемой беды уже не тревожило его. Он только что пережил лучший вечер в своей жизни.

Сжав фонарик зубами и запустив руки в дурацкие тряпки, наверняка понадобившиеся сыну для занятий театром, Альбрехт Феннлер стоял, склонившись над багажником. Насторожился он, лишь когда залаяла собака. Ее лай показался ему знакомым. Феннлер вынул фонарик изо рта и, по-прежнему светя им в багажник, выглянул в темноту, где не было видно ничего, кроме покрывавшего парковку гравия, елей и тускло освещенного луной неба. Собака снова залаяла. Феннлер еще раздумывал, не погасить ли фонарик, когда сам угодил в пучок бьющего издали света. Услышал лапы бегущей собаки, окрик девушки и спустя мгновение различил в нескольких метрах от себя собаку – ту самую, которая, судя по всему, не забыла сильного пинка.