Послышался окрик молодого человека, его сына. Скачущий вдали луч приближался. Свой фонарик Феннлер направил на собаку, тем самым удерживая ее от нападения. Свет чужого фонаря ударил Феннлеру в глаза.

– Отец, ты? – удивился Марк.

Соня, отставшая от Марка на несколько метров и тоже запыхавшаяся, приказала неугомонной собаке, наконец, замолчать.

– Что… что ты делаешь? – спросил Марк.

Он не видел своего отца, с тех пор как тот выгнал его из дома. В ярком свете фонарика нос отца представлялся ему более острым, а черты лица более жесткими, чем обычно.

– Свет убери, – прикрикнул на него Феннлер.

Марк опустил фонарик, увидел перерытый багажник и снова осветил лицо отца.

– Что тебе нужно в моем багажнике?

Альбрехт Феннлер направил свет своего фонарика сыну в лицо.

– Что ты хочешь услышать?

Установилось непродолжительное молчание. Соне удалось взять собаку на поводок и заставить умолкнуть.

– Что это за вопрос? – недоуменно спросил Марк.

– Вот… – скользнув лучом по сыну, Альбрехт Феннлер осветил край леса, как будто там следовало искать ответ.

– Объясни мне, что ты здесь делаешь! – более настойчиво поинтересовался Марк. – Зачем тебе среди ночи понадобилось рыться в моем багажнике? У тебя одежды не хватает?

– Постой-ка, – Соня отдала Марку поводок и исчезла во тьме.

– Ты чего это? – прокричал ей вслед Марк.

– Сейчас буду! – ответила она.

Собака снова залаяла, и под несмолкаемый шелест Тунгельшуса послышались Сонины быстрые шаги. На этом незапланированном ночном свидании с Сониной собакой и своим отцом Марк чувствовал себя крайне глупо и неловко. Что он мог сказать отцу? Что он, может быть, начнет работать у Вакернагеля? Спросить о том, как отец поживает? Не жалеет ли отец, что выгнал его из дома? Смирился ли он с тем, что его сын признан непригодным для службы? Охватила ли отца мания порядка, что он вдруг полез в его «опель»?

Альбрехт Феннлер почуял недоброе. Пока он стоял перед своим сыном, собиравшимся стать актером, все его вмешательства в пари, попытки представить Рустерхольца победителем, разжиться тремя тысячами франков и отвести подозрение от себя, наслать на сына полицию кантона – все это показалось ему жалким актерством низкого пошиба.

– Я живу с Соней, – нарушил молчание Марк. – Это моя девушка. Может, мама тебе рассказывала. Подтверждения о приеме в театральное училище у меня пока нет. Не знаю, что из этого выйдет.

Альбрехт Феннлер молчал.

Прибежала запыхавшаяся Соня.

– Того, что ты ищешь, в багажнике больше нет, – сказала она, снова оказавшись рядом с Марком и еле переводя дыхание.

Альбрехт Феннлер осветил ее лицо и увидел в вытянутой руке рысий ошейник.

– Что ты дашь за этот ошейник? – спросила Соня, шагнув ближе к Альбрехту. – Или, может, мне сначала сказать, что той ночью я слышала, как на Хольцерсфлуэ раздался выстрел?

Теперь и Марк перевел свет фонарика на ее лицо, с удивлением и опаской взглянув на подругу. Грубые нотки в ее голосе показались ему неуместными. Лучше бы им прекратить этот нелепый допрос. Выпить с отцом пива, поговорить по душам. Отец, конечно, отъявленный консерватор, мало знает и много упрямится, часто не хочет ничего слушать, но почему бы не попробовать.

– Это ты к чему? Что это такое? – спросил Альбрехт Феннлер.

– Мы пытаемся избавить тебя от проблем, которые вот-вот на тебя нагрянут, – сказала Соня.

Марк перевел луч света на отца.

– Чего ты хочешь от меня? – спросил Альбрехт Феннлер.

Признания, внимания, денег, думал Марк. Не знал, что сказать. Происходящее было абсурднее Беккета. Однако просто так отец среди ночи рыться в его багажнике не станет – что-нибудь это да значило. Ему только не нравилось, что у режиссерского пульта стояла Соня. Это был его отец, не ее.

– Слышал о проекте Райнера Вакернагеля? – начала Соня.

Марк не понимал, к чему она клонит.

– Кое-что слышал, – ответил Альбрехт.

Марку было трудно понять отца. Ему и в голову не приходило, в какую передрягу тот мог ввязаться.

– Короче, – нагло сказала Соня, – было бы здорово, если б Марк начал работать у Вакернагеля.

Марк не верил своим ушам.

– Я тоже так думаю: Марку давно пора начать работать, – ответил Альбрехт.

– Марк сможет устроиться к Вакернагелю, если тот реализует проект с природным парком.

Воцарилось молчание. Марк по-прежнему не отводил фонарика от Сониного лица. С его губ чуть не сорвалось: «Спокойно!»

– Поэтому… – Соня, похоже, готовилась сделать какое-то серьезное заявление, о смысле которого Марк не догадывался. – Поэтому мы предлагаем тебе вот что: или ты продаешь Вакернагелю землю под природный парк в Верхнем Луимосе, и по нормальной цене, или мы относим рысий ошейник в полицию и даем показания.Марк онемел. Соня взяла у него фонарик, посветила Альбрехту в лицо.

36

Было утро вторника, конец одиннадцатого часа. Фриц Рустерхольц сидел у кухонного стола, свесив голову, прикрыв опухшие от света глаза, похмельный и молчаливый. Перед ним дымился черный кофе, рядом с ним, на деревянной лавке наподобие подушки лежала неподвижная рысь. Вещественное доказательство вчерашнего вечера, воспоминания о котором сохранились у Рустерхольца на удивление хорошо. Отчего, однако, не легче было найти хоть какое-то объяснение произошедшему. Он все-таки не убивал рыси и не понимал, почему все остальные были так уверены в его победе. Все это безумно льстило ему – впервые, с тех пор как он здесь поселился, Рустерхольц почувствовал себя в Лауэнене своим, своим в доску. Только вот вся эта история была фальшивкой. Обманом. Еще вечером он хотел рассказать ее брату Эрнсту. Но после нескольких фраз Эрнст отмахнулся и попросил Фрица продолжить, когда тот протрезвеет.

Для ясных выводов было еще слишком рано. Даже первая чашка кофе не принесет облегчения. Фриц уже догадывался: скоро он пожалеет о том, что проснулся и снова погрузился в эту абсурдную историю, в которой именно ему предназначалась главная роль.

Позади него распахнулась дверь, Фриц обернулся. Вопреки ожиданиям то был не брат, а вернувшаяся на кухню Тереза Берварт. В одиннадцать она как всегда сходила к почтовому ящику забрать почту.

– До чего ты докатился, Фриц, – произнесла она и полным упрека жестом положила на стол охотничье ружье и кольцо из черного пластика.

Ночи напролет он собирает в сыром подвале штуцеры для жижеразбрасывателей, сломал единственную сушилку для белья, украл у Теобальда дорогую подзорную трубу, перебудил весь дом своим поздним возвращением, а теперь еще шокировал ее, положив на кухонный стол мертвую рысь.

– Может, ты найдешь время в ближайшие дни и расскажешь мне, что вытворяешь ночью. Откуда у нас мертвые рыси на столе. Почему твое ружье стоит у входной двери, как детская игрушка. А не то мне придется обратиться к общинному секретарю.

Бросив на него тревожный укоризненный взгляд, она исчезла в гостиной.

Рустерхольц недоверчиво взглянул на дверь, за которой исчезла Тереза Берварт, и протер глаза. Медленно, но верно он переставал доверять своим чувствам. Покрутив в руках ошейник, Фриц рассмотрел охотничье ружье, которое впервые видел, взял чашку и сделал первый глоток.

– Вот они, мои доказательства, – пояснил сам себе Рустерхольц. – Вот эту рысь подстрелил я. Из этого вот ружья. А потом снял с рыси вот этот ошейник.

С возрастающим недоверием осматривал Рустерхольц окружавшие его предметы.

– С кем это ты разговариваешь? – поинтересовался зашедший в кухню Эрнст.

Фриц мельком взглянул на него.

– С помощью этих вещей я выиграл пари, из-за этих вещей мною восхищаются.

Эрнст Рустерхольц непонимающе воззрился на брата.

– Что это за ружье?

– Я пристрелил им рысь, тут все ясно, – отозвался Фриц Рустерхольц.

Брат тревожно посмотрел на него, подсел рядом и попросил рассказать, как все было.

Фриц подробно описал произошедшее в «Тунгельхорне» вчера вечером.